Игорь Шнуренко – Калифорния (страница 5)
«Мы не рабы, Рабы не мы».
7. Артур и Смерть
Приходит к Артуру Смерть и говорит: «Давай играть в шахматы. Ставка — жизнь».
«А я не умею», — говорит Артур, хитрая бестия.
«Ну хорошо, тогда в поддавки». Не понял Артур и этих правил, чуть не заснул, пока Смерть растолковывала, что к чему.
«Давай тогда подбросим монетку: орел — смерть, решка — жизнь вечная».
Подбросили. Закружилась монетка волчком. Смерть рядом бегает, косу заносит — накрыть, сбить, остановить. Упала монетка с мостков в озеро.
Надоели Артуру эти игры, выпил он пива.
И вроде Смерть не Смерть — прекрасная девушка.
Однако прекрасная девушка говорит ночью, исповедуясь: «Никто мне не нужен, и ты мне не нужен». Странное поведение Смерти возмутило Артура, хотя это было типичное поведение четырежды выпитой девушки при теперешней культурно-половой ситуации. Тщетно Артур домогался души Смерти, помешав мне красиво закончить притчу. Лишь плоть ее смог получить герой-неудачник.
Но я упрям, по-крыловски упрям, я закончу цитатой апостола: «Смерти нет, а есть только жизнь вечная».
Спите спокойно, дорогие товарищи. А ты, Артур, знай: этот вывод — еще не самое гадкое.
8. Австралийский Кикабидзе
Идем с Артуром по свежему снежку. Морозный воздух, светло-зеленые стены домов. «Как только нас с тобой земля носит!» — вздыхает он.
И впрямь, осталось ли что-то святое внутри нас, и было ли.
Впрочем, есть. Есть и идеал, и символ, и все как у людей. Это мастер звука, это гений крика, это любитель прекрасной безвкусицы. Северные художники рисуют его портреты, петроградские алики вешают их на стены.
Он безумец.
На том портрете он в черной бабочке, он в шикарном костюме, он в белой рубашке, один глаз его не мигает.
Он поёт от станции к станции, он дружит то с тем, то с другим, он очень несчастен, ведь у него стеклянный глаз.
Почему он не живет в России? Здесь ему было бы веселей. Я вижу его у бильярдного стола в русской косоворотке, зеленое сукно, осиная талия, блестящий кий.
Он поёт о монстрах, поёт о героях, из Голливуда переезжает в Австралию, танцует с Тиной Тернер, у него стеклянный глаз.
Мы глядим на него, мы видим, что не только мы сошли с ума.
Я говорю, глаз у него из стекла.
9. Судьба искусствоведа
Семинары по новому искусству — это постоялые дворы на дороге познания. «От станции к станции», — пел американский Лев Лещенко, английский Мыкола Гнатюк.
Жил-был искусствовед. Исследовал он, собака, почему Человек хочет рисовать так, а не иначе, будто бы не все равно. Впрочем, платили ему за это какие-то деньги.
Нарисует, бывало, художник картину-другую. А искусствовед тут как тут — полная теория, как это связано с Кватроченто, суздальскими иконами и манифестами народного неоавангарда, что будет дальше и чем все закончится. Художник послушает-послушает такое, да и в петлю. Знамо, искусство не терпит, когда его предсказывают, задают наперед.
Так один художник, другой, десятый. ЛОСХ, конечно, стоит, да и МОСХ на месте. Искусствовед все больше независимых художников щучил.
Шли годы, приходили и уходили стили. Художники рождались, получали дыры в душе, писали картины, слушали доклады, потом спивались и резали себе вены. Пришел постмодернизм, ушел постмодернизм, пришел стиль перестройки, ушел стиль перестройки, пришел неосталинизм.
И никто, к грусти моей, даже в крутые девяностые годы, не шарахнул искусствоведа бутылкой па голове. Наоборот, много учеников появилось у него, много книжек написал он.
Бессильные противиться культурологическим законам, воющие от скуки и тоски, предсказуемой по солнечным циклам самореализации, художники становились агрономами и кочегарами.
И вот чувствует искусствовед — должен появиться новый стиль, шикарный и претенциозный, загадочный и сладострастный.
Однако рисовать стало некому, кроме членов ЛОСХа. А те уже на хозрасчете — аистов на ткани выпускают, им не до стилей.
И взялся искусствовед за кисть, заскрипели несмазанные петли некрашеных дверей, и увидел он сиреневое поле, и бледную луну над ним, и серебряная змейка с александритовыми глазами ужалила его насмерть, навсегда.
10. Ленинградская прописка как способ уменьшить дыру в душе
(
А. Б. Устинову, знатоку суровой
албанской реальности
Я, румын, ехал на верхней полке нулевого вагона поезда «Ленинград — Мурманск» и бил в бубен.
Что мне Мурманск? Что мне Ленинград? Что мне Гекуба?
А раз Гекуба мне ничто, лишь она и представляет подлинный интерес (вспомним, убогие, Уайльда) .
Соплеменник Ионеско, Чаушеску и Тристана Цара, любитель плохой скрипичной музыки и ритмических гортанных восклицаний, я хотел когда-то быть простым албанским принцем. Не вышло! Нет в Албании принцев, мечта — в осколки.
Хотел быть сыном Троцкого, отцом Троцкого, Троцким. Не ко времени родился, не удалось стать даже троцкистом, чтобы, невзирая на скорлупу, коварно подбрасывать трудящимся гвозди в яйца. Испанец ударил ледорубом и этим решил дело.
Прекрасен Днепр при тихой погоде!
Морозен, чист воздух Заполярья!
Честны, прямы псковичи!
Приятны, в меру хриплы голоса пьяных поляков, поющих по ночам на львовской скупке!
Преисполненная противоречий, таящая глухую злобу на лимитчиков и всех прочих жителей страны, переполняющих улицы и мешающих городу стать образцово-коммунистическим, шумит, гудит золотая моя Москва!
«Очень трудно, товарищи, жить одной лишь свободой», — говаривал Иосиф Великий.
В руинах лежат города страны, но есть один — неподдающийся. Есть тот, что сам разрушит кого угодно.
О, аромат вод Обводного канала! О, увлекательный сюжет Литовского проспекта, недоверчивые алики Петроградской! Слава вам, инженеры человеческих душ 5-го отделения милиции, приветствую вас, коменданты клоповников. Я еду, влекомый скукой и туманами, сыростью подвальных квартир и стервозностью здешних фей. Я открываю в Петербурге румынское консульство.
Какой русский не любит постоянной прописки! Прописка — это самовар, это водка, это балалайка! Это русский яблочный пирог, русская чача, русское лечо и русский ливанский кедр!
Комендант странного общежития, пустого, как дом Эшеров, шарит в двери ключом, распахивает дверь; общественность, дружинники, милиция, вахтерши глядят друг другу через плечи, топчутся, комендант срывает одеяло, возгласы: «Да они же голые спят!» — женщина прикрывает груди руками — и холодная фраза: «Что вы хотели увидеть? Конец света? Новый Иерусалим?» — и прозрачная утренняя рука тянется за паспортом — а в нем штамп — и люди ссыпаются в мешок забвения, и торжествует чувство собственного достоинства.
И, видя незнакомого человека, с этакой советской гордостью думаешь: «Ну, ну, милый. Взгляд прямой, говоришь, как пишешь. А паспорт у тебя есть? А прописка?»
Сердечные друзья мои, трансильванские вампиры!
Всех не перекусаешь! Оккупируйте крыши поездов, пробирайтесь на северо-восток!
Прописывайтесь в Смольнинском, Куйбышевском, Ленинском и даже в Невском районе! Тут совершенно нет осиновых лесов, я сам видел! Прописывайтесь в Петродворце, в Ломоносове, в Красном Селе, но уже с оглядкой! Покупайте хлеб в булочных! Переходите улицу на зеленый свет! Прихватывая с собой окружающих бабушек! Приобретайте активные жизненные позиции! Отстаивайте приобретенные жизненные позиции! Пишите письма в центральные издания! Критикуйте годы застоя, ищите корни явлений в эпохе культа личности! Подписывайтесь на литературные журналы!
Интересуйтесь искусством передвижников — искусством будущего! Ура!
11. Оскар Уайльд. Последние годы
Некто У., художник, получил за валютные операции, спекуляцию, мошенничество, торговлю наркотиками, совращение малолетних и распространение порнографии три года по совокупности. На разного рода издержки ушли, понятно, немалые сбережения. В тюрьме ему очень понравилось. У. преодолел творческий кризис, рисовал, общался с интересными людьми.
Закончился срок. Потирая руки, вышел У., жадно стал пожирать пространство. Москва, Минск, Рига, Львов, Киев.
А тут и перестройка началась. Новые горизонты открылись перед У., новые ветры стали дуть ему в спину. У. стал чувствовать потребность общества в его труде, и это окрылило его. Стал У. жить-поживать, добра наживать.
Конец века XX разительно отличался от конца XIX. Иная сейчас и судьба художника, сюрреалиста жизни, одухотворителя плоти. И совсем не к месту, невпопад прозвучало бы Уайльдовское:
«Всякий человек рождается королем, и всякий король умирает в изгнании».
12. Несчастный Круц
Решил умереть бедный, отчаявшийся Круц.