Игорь Шнуренко – Демон внутри. Анатомия искусственного интеллекта (страница 16)

— Англичане наградили Лангера и Ченжского?

— Хорошо, что не расстреляли. В сорок пятом их освободили и доставили в Британию, но там Лангера ждало обвинение в предательстве. Не кто иной, как французский полковник Бертран, тот самый Бертран, который передавал Лангеру материалы по ключам от Шмидта, обвинил его в сотрудничестве с нацистами. Якобы Лангер не особо хотел убегать, а хотел продаться абверу. Да и то обстоятельство, что оба польских офицера остались живы в концлагере, не говорило в их пользу. Для Лангера это обвинение было катастрофой. Его мир полетел к чертям. Он нам так не верил, как верил англичанам и французам. Он на них молился. Он понял это дело так, что французы решили избавиться от него после того, как он перестал быть им нужным. А англичанам он тоже был уже не нужен — они и без него за время войны неплохо продвинулись. Это был полный крах всей его жизни, всего, что он вложил в службу, во что он верил. Его и болезнь подкосила, умер в солдатском бараке в Шотландии. Недолго после этого протянул и Ченжский — он жил на пособие, но и у него здоровья после немецкого плена уже не осталось. Протянул три года и умер где-то под Лондоном.

— А вы? Вы ведь приехали в Британию в сорок третьем?

— Да. Но мне не хочется об этом говорить. Хотя скажу. Я тоже всю жизнь молился на англичан, а теперь уже могу все рассказать. Нас с Зыгальским записали в рядовые и отправили расшифровывать ручные коды СС и СД. Тупая механическая работа.

— Потрясающе! Это все равно, что Шопена всю жизнь заставлять играть только «Собачий вальс». Почему англичане не включили вас в команду, где работал Тьюринг?

— Тьюринг... Судя по тому, что я читал про него, это был талантливый математик. С ним, конечно, было бы интересно поработать. Но вся это история... Это история проклятых людей. Нас, криптографов, метит Господь, может, потому что мы суем свой нос туда, куда не нужно. Может, есть пределы знанию, и есть вещи, которых людям лучше не знать. Ведь случайности тоже от Бога, а как вы думаете, молодой человек? Как и законы, которые от нас спрятаны. И если мы что-то находим спрятанное, открываем закрытое, за все это приходится платить. И платим мы, криптографы. Мы на переднем краю познания, и я не уверен, что хотел бы находиться на этом краю. Смотрите, как они кончили: Гача, Паллута, Фокчинский погибли в лагере, Ченжский умер заброшенный, больной и бедный, Лангер, преданный и оболганный теми, кому он больше всех доверял, просто умер от горя, можно сказать и так. Кто остался? Ганса-Тило Шмидта тоже взяло гестапо, он покончил с собой в тюрьме. Хоть криптографом он не был, но был причастен. Ружицкий, Смоленский, Гралиньский утонули с паромом, а если бы не утонули, тоже вряд ли бы выжили. Да и с этой стороны: вы знаете, что они сделали с Тьюрингом? Врагу не пожелаю.

— Да, знаю. Действительно, проклятая профессия. Но вот Бертран, полковник Гюстав Бертран. После войны прожил долгую спокойную жизнь, избирался мэром в Теуль-сюр-Мер, это красивый маленький городок на Лазурном берегу. Был уважаемым человеком, написал книгу об «Энигме» и умер в собственной постели.

— Я переводил его книгу несколько лет назад. Не хочу говорить о Бертране.

— Тогда я вам расскажу. Бертрана ведь взяли немцы, и он им многое рассказал. Он согласился работать на абвер и приехал на юг Франции, чтобы разыскать, кто остался от группы. Он пишет в книге, что за четыре дня до высадки десанта в Нормандии ему удалось улететь в Англию...

— Думаю, в этой истории много темного.

— Это типичная французская история коллаборационизма, мне кажется.

— А что такое коллаборационизм? Многие французы в годы войны были коллаборационистами, если хотите знать правду. Я думаю, вы используете слишком резкие слова, но вполне может быть, полковник Бертран свалил на Лангера свои ошибки и свою нерешительность. Ведь мы все могли уехать в Алжир в сорок втором. И оказаться под крылом у союзников. Тогда бы гестапо ничего о проекте не узнало бы.

— Кто знает, может Бертран работал на немцев еще до своего ареста?

— Так далеко я бы не заходил, молодой человек.

— Бертран пишет в своей книге, что он пытался убедить англичан включить поляков в группу «Ультра». Чтобы они продолжали работу над «Энигмой». Но англичане отказали, они уже получили от поляков все, что им было нужно, и хотели держать при себе свои наработки. Что об этом думаете?

— Очень может быть, молодой человек, очень может быть. Думаю, что не во всем полковник Бертран искренен.

— Как вы жили после войны, пан Мариан?

— Я жил и был счастлив каждым днем этой жизни. Кроме того дня, когда умер мой сын Анджей. Я вернулся в Польшу в сорок шестом, Британии я был уже не нужен. Говорю это с горечью, но в чем-то я их понимаю. Они хотели хранить секретность. Любой ценой. Это как в игре: они так хотели выиграть. Но они ошиблись на наш счет: мы представили им все наши наработки и работали бы на нашу общую победу, не покладая рук. Нам не нужно было от них ни орденов, ни признания. Жила бы Польша. Но судьба распорядилась по-другому...Мне предложили должность в университете, в Познани или Щецине, я мог бы стать профессором, но я отказался. Хотел быть с семьей, ведь нам так мало времени отпущено в этой жизни. Работал начальником отдела продаж кабельной компании в родном моем Быдгоще, когда ушел на пенсию, переехал со своими в Варшаву. Стал писать книгу. Даю интервью. Хороший сегодня день.

— Читал, что вы недавно взломали переписку Пилсудского. Вы настоящий хакер!

— Что такое хакер?

— Ах да, в вашем времени еще нет этого слова.

— Не знаю, что вы имеете в виду, но действительно, американский институт Пилсудского попросил меня недавно расшифровать переписку Дедка с товарищами по партии.

— Смогли?

— А вы как думаете? Как нечего делать!

На этом восклицании заканчивается наше интервью с Марианом Реевским, замечательным польским математиком, который на самом деле расколол код «Энигмы». Скромный и дисциплинированный, он служил своей стране даже тогда, когда она была захвачена врагом, а правительство бежало за границу. Он был солдатом и спас, вероятно, тысячи жизней английских и американских солдат, которые могли бы погибнуть во время высадки в Нормандии. В ответ союзники предали его, а потом десятилетиями не хотели признавать его заслуг.

Полякам, имена которых прозвучали в нашем воображаемом интервью, англичане были обязаны расшифровкой самых сложных немецких шифров.

С точки зрения мировой истории эта работа крайне важна — но не в том смысле, в котором думают. Вряд ли понимание посланий «Энигмы» изменило ход войны. Есть много фактов, что сами англичане не сумели — или не захотели—использовать информацию, полученную в немецких радиограммах. Ведь было высшее руководство, которое иногда предпочитало закрывать на важные факты глаза. Англичане не пересылали всю полученную информацию Сталину. В правительстве Великобритании о существовании программы «Ультра» знали человек десять. Они распоряжались передать —или не передавать —сведения по цепочке управления в разведслужбы родов войск. Но источник сведений при этом не раскрывался, что порой приводило к недооценке британским военным командованием вполне надежных сведений «Ультра» и крупным потерям.

Вероятно, когда-нибудь историки напишут о том, что было бы, если бы англичане действительно по-союзнически делились всей важной информацией, полученной от перехватов немецких сообщений. Если бы они понимали союзнический долг так, как, например, понимали его поляки. Но главное достижение «хакеров Гитлера» видится в другом: они действительно сделали большой рывок в кибернетике, вычислительной технике, в управлении и автономной работе машин.

Большой рывок к созданию того, что мы сейчас договорились называть «искусственным интеллектом».

РАСКАЛЕННАЯ КОЧЕРГА ВИТГЕНШТЕЙНА

Самые яркие звезды польской математической школы межвоенной поры получали образование за границей: одни в Петербурге, другие — в Вене. Первые работали в основном в Варшаве, вторые обосновались во Львове. Львов стремился во всем походить на Вену, как главный город любой провинции, осознанно или нет, подражает метрополии. Здесь был оперный театр как в Вене (построенный выдающимся польским архитектором Зигмунтом Горголевским), и даже кофе здесь делали по-венски, со сливками.

Австрийская философия той поры оказывала на польских математиков влияние не меньшее, чем кофе, музыка или архитектура.

И дело здесь не только в географической близости — ведь Вена была научным и культурным центром, где возникли в зародыше чуть ли не все главные идеи XX века. Фрейд, Гитлер, Ленин, Сталин, Мизес, Хайек, Лоос, Музиль, Мах, Больцман, Брамс, Брукнер — список фигур первой величины, которые здесь жили и работали, можно продолжать долго. Некоторые из них были признаны уже при жизни, других оценили лишь посмертно. Венские кафе и салоны с их разговорами, в которых, как во фраппе, перемешивались остроты, отчаяние, скука, вызов обществу, идеи из самых разных наук и искусств, рождали уникальную атмосферу конца великой эпохи, где тревогу и отчаяние нельзя было отделить от наслаждения плодами интеллекта. Художники, музыканты, чиновники, ученые, студенты, врачи, прожигатели жизни создавали смесь, знакомую и русскому обществу предреволюционной поры. Даже банкиры и коммерсанты стремились здесь приобщиться к нематериальному, к последним плодам научной мысли и художественного творчества. Впрочем, всему этому пиру духа суждено скоро закончиться; реальность империи, которая находилась на грани распада, была столь зыбкой, что почва уплывала из-под ног.