Игорь Шнуренко – Демон внутри. Анатомия искусственного интеллекта (страница 18)
Поле битвы тогда осталось за Поппером, который стал впоследствии любимым автором Маргарет Тэтчер и Джорджа Сороса. Однако с течением времени стало понятно, что поставленные Витгенштейном проблемы и сейчас актуальны, особенно в том, что касается возможности создания сверхинтеллекта.
Витгейнштейн пытался установить прямую связь между языком и реальностью, хотел понять ее и очистить от логических тавтологий, то есть предложений в стиле «масло масляное». Если это удастся сделать, то теоретически можно будет получить некую квинтэссенцию языка, не зависящую от человека. Витгенштейн не говорил об искусственном разуме, но такая не зависящая от человека языковая квинтэссенция могла бы стать основой не просто машинного языка, то есть взаимопонимания между человеком и машиной, но и некоего искусственного создания, обладающего своим собственным языком.
Философа интересовали «языковые игры», свойственные «формам жизни», но не волновал вопрос «Могут ли машины думать?»: на тот момент еще не было предмета для обсуждения.
Будучи логическим позитивистом в стиле Киану Ривза, то есть признавая реальность только того, в чем можно удостовериться при помощи физического контакта, Витгейнштейн ставил вопрос так: «Что такое думать?». «Думать» для него было такой же реальностью, как и «делать», но он хотел понять, как это «думать» устроено. Что образует мысль и как она сочетается с нашим чувственным восприятием?
Чтобы обсуждать, может ли «искусственный разум» думать, сначала нужно найти консенсус по поводу того, что общего между всем тем, что мы называем «думать», «разум» и «искусственный». Все эти концепции познаются в сравнении с другими, через параллели, контекст и так далее. Концепцию «мысли» и «размышления» Витгенштейн рассматривал с самых разных сторон, описывая, как мысль и предложения представляются через «мысленные картинки», которые выражают значения в том или ином контексте.
В принципе, Витгенштейн не отрицал возможность думающей или творческой машины. Он, впрочем, считал, что мы слишком мало знаем для того, чтобы рассуждать об этом. При этом в умозаключениях самого Витгенштейна фигурировал разум, который обладает способностью не просто «вычислять», но и «видеть».
Машина Тьюринга, о которой мы поговорим ниже, появилась как раз в те годы, когда великий философ преподавал в Кембридже. Молодым студентом Алан Тьюринг посещал его лекции по математической логике. Витгенштейн знал о машине Тьюринга и даже обсуждал ее концепцию с автором. В своей краткой и четкой манере философ описал идею машины так: это «человек, который вычисляет».
Витгенштейн был убежден, что мышление принципиально не может быть сведено к вычислительной функции, поэтому отнесся к машине Тьюринга скептически. Мы еще обсудим машину Тьюринга с витгенштейновских позиций. Будущее покажет, что, несмотря на весь прогресс вычислительной техники, базовые вопросы, поставленные философом, не решены и по сей день.
Витгенштейн переехал в Англию, раздав огромное состояние, которое его тяготило. Его не интересовали деньги — в этом отношении реинкарнацией Витгенштейна сегодня выступает математик Григорий Перельман. Философ отказался от своей доли наследства, предварительно пожертвовав анонимным образом крупные суммы выдающимся австрийским поэтам и художникам — таким как Райнер-Мария Рильке, Оскар Кокошка, Тракль. Именно пожертвование Витгенштейна позволило Рильке совершить ключевую для его творчества поездку в Россию. Вплоть до начала Второй мировой войны Витгенштейн оставался австрийским подданным. Когда его однокашник Гитлер в 1938 году присоединил Австрию к Германии, на родину Людвига распространились нюрнбергские расовые законы. Витгенштейн на три четверти был евреем, что соответствовало юридическому статусу Volljude («стопроцентный еврей») и в тот момент накладывало на всю его семью крайне жесткие ограничения. Например, запрет на определенные профессии, тюрьма за половую связь с арийцами и многое другое. Людвиг был вынужден совершить coming out, то есть раскрыться перед британскими коллегами: ведь изначально он им сообщил, что был евреем всего на одну четверть — какая неловкость! Coming out относительно своего гомосексуализма Людвиг так и не сделал: в Англии это было гораздо опаснее, чем признать себя евреем. В этом после войны пришлось убедиться Алану Тьюрингу.
В 1939 году Витгенштейн получил британский паспорт, но в Австрии оставались его сестры, которых он очень любил. Между Витгенштейнами и нацистами шли долгие переговоры с тем, чтобы даровать сестрам статус Mischling, то есть не чистых евреек, а «полукровок». Это было лучше даже статуса Geltungsjude — «еврея в законном смысле», который получали те, у кого еврейской крови было «всего» 50 процентов. Запрос на изменение статуса с понижением официально признанной доли еврейства мог удовлетворить только лично Гитлер, это оформлялось как акт «германского милосердия» особым указом, Gnadenakt. Гитлер подписал таковой для Эрмины и Фанни Витгенштейн в обмен на 1700 килограммов семейного золота, хранившегося в швейцарском банке.
Людвиг Витгенштейн дважды бывал в Советском Союзе, даже хотел переехать туда. Впервые это произошло в 1935 году, тогда он познакомился с Софьей Яновской, преподавательницей математики из Института красной профессуры. Институт был создан для просвещения рабочих, у которых отсутствовала возможность получить систематическое образование в школе, и преподавали там зачастую блестящие ученые. Сам принцип такого обучения был явно симпатичен Витгенштейну, который и сам был народником: «ходил в народ» учить простых детей в сельской школе. В начале двадцатых он преподавал под чужим именем в одной австрийской деревне. В тот период он даже написал 42-страничный «Словарь для народных школ». Эта книжка с примерами написания и произношения немецких слов стала единственной кроме «Трактата» его работой, изданной при жизни. Но продолжалось народничество Людвига Витгенштейна недолго. Его подвел темперамент: избив 11-летнего ученика за медлительность, незадачливый учитель вынужден был бежать из деревни и срочно уволиться.
Кто знает, может быть, великий философ и поработал бы «красным профессором». Людвиг любил Россию и наизусть знал многие абзацы из «Братьев Карамазовых», а «Евангелие» Толстого произвело на него настолько сильное впечатление, что он старался в собственной жизни следовать принципам великого мыслителя. Например, спустя десяток лет после побега из австрийской деревни он приехал туда, чтобы попросить прощения у всех, кого мог обидеть. Вообще, он считал Толстого и Достоевского единственными писателями, достойными его внимания.
В 1939 году он приехал в Москву снова, но Яновская отговорила его переезжать насовсем.
Яновская изучала математические работы Карла Маркса — были и такие. Обнаружив упоминание о них у Энгельса, она нашла их, собрала и издала отдельной книгой. Общение с Витгенштейном не прошло для нее бесследно — Яновская ожесточенно спорила с ним, считая наивным идеалистом, и эти споры оказались плодотворными. Впоследствии она воспитала целую школу математической логики мирового уровня. Ее даже наградили орденом Ленина. В мире все взаимосвязано, и когда зерно попадает на подготовленную почву, оно непременно дает всходы. Без этой школы в СССР был бы невозможен взлет программирования. Кто знает, если бы Витгенштейн не приехал в Москву и не спорил бы с Яновской дни напропалую, та бы занялась чем-то другим, не создала бы мирового уровня школу, и как итог советские, а потом и российские программисты вряд ли так бы котировались в мире.
БЛЕСК И НИЩЕТА «ЧЕЛОВЕКА ВЫЧИСЛЯЮЩЕГО»
Новая волна интереса к наследию австрийского философа еще впереди — хотя сам Витгенштейн разочаровался в философии настолько, что не раз «уходил» из мира большой науки в стиле его любимого Льва Толстого. Внезапная работа сельским учителем под вымышленным именем —лишь один из таких эпизодов. Думаю, «уход» Толстого, который умер, когда Людвигу было 15, австриец пережил с той же интенсивностью чувств, как если бы это произошло в его собственной жизни. В те времена о событиях из жизни Толстого он мог узнать лишь из книг и газет — и тем не менее переживал их остро до физической боли! Это лишний раз укрепило Витгенштейна в очень важной мысли о том, что мысленные представления могут определяться как символами, языком, так и непосредственным переживанием, тем, что человек видит. Сегодня мы живем во времена прямых эфиров, которые, по идее, должны приравниваться к непосредственным переживаниям, но мы отстраняем себя от них — как это делает Нео в «Матрице». Мы читаем картинку из телевизора или интернета как набор символов, как послание на своего рода языке, и расшифровываем этот язык. Но он гораздо беднее того, что человечество выработало до появления телевидения — а ведь язык вызывает в нас мысль, которая, как писал Витгенштейн, определяет наше действие. Есть от чего предаться пессимизму!
Когда началась Вторая мировая война, Витгенштейн с презрением смотрел на философов, которые продолжают обсуждать отвлеченные вопросы, когда на страну, его новую родину, падают немецкие бомбы. Как и в Первую мировую, он попытался уйти в армию, а когда этого не вышло, бросил кафедру в Кембридже и устроился работать санитаром в одном из госпиталей Лондона. Заниматься делом, а не болтать языком — был его принцип, которому он следовал и в науке.