Игорь Шенгальц – Русская фантастика – 2018. Том 2 (страница 63)

Пожалуй, это было бы моё первое решение, способное изменить сразу несколько жизней. Если бы Натаниэль умел читать мысли не только в моих снах, ему было бы, вероятно, интересно почувствовать то, о чём я думал, стоя между жизнью и смертью, поэтому я вдруг сказал гораздо более серьёзно, чем собирался:

– Никто не может умереть.

Он посмотрел на меня с какой-то по-детски искренней надеждой и замолчал, словно боясь перебить.

– Никто не может исчезнуть бесследно, – повторил я, вспоминая, как думал о том, кто же заплакал бы обо мне, если бы я умер той ночью первого декабря. – Умереть внезапно и навсегда было бы слишком просто.

Натаниэль немного побледнел и спросил тихо, как будто на самом деле прочитав мои мысли:

– Ты бы хотел, чтобы кто-нибудь плакал о тебе?

– Никто бы не стал обо мне плакать, – язвительно проговорил я, мгновенно пожалев, что не ответил ему обыкновенное и равнодушное «нет», потому что Натаниэль вдруг засиял так, словно собираясь предложить себя в качестве человека, способного плакать из-за меня.

Но это было бы безумно неправильно. Неправильно настолько, что я не мог об этом думать и быстро произнёс, отвечая на все невысказанные мысли Натаниэля:

– Не бойся, я помню и не дам тебе исчезнуть.

Он посмотрел на меня очень серьёзно, как будто сомневаясь, пойму ли я, а потом прошептал, словно посвящал меня в великую тайну:

– Знаешь, когда я умру, я стану звездой на небе.

Это прозвучало безумно наивно и как-то слишком по-детски, но я ответил без тени иронии или язвительности:

– Ну вот, значит, ты продолжишь сиять, даже когда… – я почему-то не сказал «умрёшь», почти неосознанно прервав фразу на полуслове.

– Но ведь звёзд миллиарды, а с Земли видно всего несколько тысяч, – Натаниэль словно загадывал мне новую загадку, вероятно, давно беспокоящую его. – Как ты думаешь, далёкие звёзды более одинокие, чем те, что можно увидеть на ночном небе?

Мне захотелось ответить, что все звёзды невероятно далекие, но у меня не было сомнений, что Натаниэль знает это не хуже меня. В его простых на первый взгляд вопросах были заключены удивительно глубокие мысли, благодаря которым я иногда мог почти прикоснуться к его невероятной душе.

– Звёздам тоже важно, чтобы на них иногда смотрели, – тихо произнёс Натаниэль, обращаясь куда-то в пустоту.

– Но ведь звёзды… – вздохнув, так же негромко ответил я. – Звёзды, которые видны на нашем небе, скорее всего уже умерли в своем мире.

Натаниэль нахмурился, а потом сказал задумчиво:

– Нет, они живы, потому что тот, кто светит, указывая путь, не может умереть. Думаю, в этом и есть смысл. Хотя бы на одно мгновение.

– Что ж, мгновение – не так уж и мало, – я полуулыбнулся. – Знаешь, одна космическая секунда – это почти пятьсот земных лет. Так что нам с тобой света хватит и не на одну жизнь.

Натаниэль кивнул, а потом положил голову на руки и посмотрел куда-то вдаль, словно мог видеть через стены моей комнаты.

Он выглядел безумно уставшим, как будто немного болел или был чем-то сильно расстроен. Я проследил за направлением его взгляда и спросил:

– Скажи, ты в порядке?

– Да. – Натаниэль закрыл глаза и ответил мечтательно: – Но, кажется, я немного разучился спать. Знаешь, ночь – это лучшее время, потому что… потому что в половине четвертого утра нас не существует. Мир пуст, и мне не страшно. Мне не бывает страшно в уснувшем мире. В такие моменты Вселенная слышит меня. Мы можем говорить с ней. Ты представляешь?

Он посмотрел на меня восторженно, и я не решился говорить что-то, что могло бы погасить невероятное сияние, которым светились его радостные глаза. Оно вдруг напомнило мне свет, который я видел лишь в детстве, когда умел читать на Огненном Языке Жизни. Так светились буквы, которыми был написан весь мир. И теперь я видел его в сияющих натаниэлевских глазах.

Наверно, я мог бы сказать ему, что теперь тоже совсем не сплю из-за того, что мне постоянно снится один и тот же сон про него и меня. Но почему-то мне не хотелось вмешивать его в то, с чем я должен был разобраться самостоятельно без чьей-либо помощи.

Мы замолчали, одновременно посмотрев на моего котёнка, внезапно появившегося перед нами на столе, словно из ниоткуда. Он удивительно сладко зевнул и, потягиваясь, ткнулся мордочкой в нос Натаниэля, а потом развернулся и провел пушистым хвостом прямо по его волосам. Это было очень привычно, но всё равно безумно забавно, и поэтому мы невольно улыбнулись, убирая учебники на край стола, чтобы освободить больше места для путешествий Пушистого Подарка Натаниэля. Стопка в углу получилась довольно неустойчивой, и я подвинул к себе небольшую её часть, чтобы ничего не обрушилось на пол.

Сверху лежала открытая тетрадка Натаниэля. Я бросил на неё равнодушный взгляд, ожидая увидеть обыкновенный конспект, но с удивлением замер, разглядывая слова, написанные интересным и немного острым почерком. Они были знакомыми, но абсолютно не читаемыми: в середине почти каждого были переставлены буквы, а иногда часть слова просто отсутствовала или, наоборот, повторялась несколько раз. Можно было лишь догадываться, о чём именно писались эти предложения.

Натаниэль перехватил мой взгляд и спросил, наклонив голову набок:

– Ну как тебе?

Это прозвучало довольно язвительно, но я ответил растерянно:

– Почему ты так странно пишешь?

– Ну, потому что, когда я не задумываюсь, у меня не всегда получается правильно, – беспечно произнёс Натаниэль. – Это сложно объяснить. Примерно как говорить и писать на разных языках одновременно и не видеть разницы между ними.

– И что, у тебя такой беспорядок и в голове? Как ты его… – я запнулся, с трудом заставив себя произнести слово из моего сна, – контролируешь?

– Контролирую? – Он усмехнулся. – Некоторые вещи невозможно контролировать, как ни старайся. Но у меня не беспорядок, а порядок, потому в нём есть своя логика. И я могу переделать его в то, что мне нужно. Жизнь – это ведь не сон. Да. – Натаниэль посмотрел на меня всё с той же саркастической улыбкой: – Писатель с дислексией – это безумно иронично, правда?

– Думаю, тебе просто нужен тот, кто будет тебя исправлять, – быстро ответил я, все ещё прислушиваясь к звучанию последних фраз Натаниэля, потому что в них совершенно точно содержалась подсказка, с помощью которой я, возможно, мог бы ответить на многие почти неразрешимые вопросы, касающиеся моего сна.

– Раньше я пытался изменить всё вокруг. Мне казалось, что я умнее целого мира. А теперь… Скажи… – Натаниэль немного изменил интонацию. – Вдруг смысл жизни – это пончики?

Я ожидал услышать от него всё, что угодно, но не это.

Пончики? Я мог бы сказать только, в чём смысл жизни пончиков.

– Готовить пончики. С утра до вечера. Одинаковые, с сахарной пудрой, – Натаниэль проговорил всё это с какой-то едва уловимой грустью. – А я ведь и не умею.

Мне вдруг стало невероятно печально от его слов, как будто мы оба упустили что-то важное. Я расстроенно посмотрел на немного побледневшего Натаниэля и сказал так, как будто мои слова обязательно должны были его утешить:

– Знаешь, а у меня есть сахарная пудра, – а потом добавил совершенно искренне: – Но вообще-то я не люблю пончики. Так что это так себе смысл жизни.

Одно мгновение Натаниэль смотрел на меня, словно не понимая смысла моих последних слов, а потом улыбнулся и проговорил тихо:

– Если я стану звездой, ты обещаешь найти меня?

– Конечно, обещаю. Не сомневайся.

– Не получилось, да?

Я кивнул, зная, что еще секунда, и Натаниэль снова объяснит, почему у нас ничего не вышло. Но в этот раз он просто сказал:

– Ты никогда не научишься читать мои мысли.

Он произнёс эту фразу настолько уверенно, словно она была его окончательным решением, как смертный приговор на суде внутри моего сознания.

Я начал забывать, что нахожусь во сне, потому что на этот раз правила игры поменялись, и рассерженно сказал:

– Да откуда ты всё про меня знаешь?

Натаниэль громко рассмеялся, не собираясь отвечать на мои бессмысленные вопросы.

Я наблюдал за ним, понимая, что смеётся вовсе не он, а я сам, снова оказавшись перед бесконечным зеркалом. Было безумно сложно понять, с какой стороны находится моё отражение, а с какой стою настоящий я.

Мой ледяной смех звучал всюду, мешая сосредоточиться. Я прошептал отчаянное «хватит» и закрыл уши руками, заранее зная, что это не поможет. На короткое мгновение мне безумно захотелось исчезнуть, но я сжал зубы и прошептал, подражая настойчивой и твёрдой просьбе Натаниэля:

– Посмотри мне в глаза!

Второй Я по ту сторону воображаемого зеркала внезапно перестал смеяться. Я увидел, как в его взгляде мелькнуло некоторое замешательство, словно мои слова парализовали его, лишив возможности действовать по собственной воле. Пользуясь секундным превосходством, я строго посмотрел в пронзительные голубые глаза, удивительно отличающиеся от натаниэлевских – мой взгляд был гораздо более взволнованным и опасным.

Один из нас всё ещё улыбался, словно уже нашёл ответы на все вопросы.

Но, к сожалению, пока это не был я.

Вокруг становилось темнее, и мне казалось, что зеркало между нами, если оно действительно там было, вот-вот треснет, разбившись на тысячи кусочков.

Было страшно, но я изо всех сил старался не обращать внимания на новые мешающие детали сна, понимая, что у меня есть всего несколько минут для того, чтобы научиться видеть то, что скрывается в глубине холодных глаз. Я знал, что найти ответ сейчас – это единственный способ в настоящем мире прочитать мысли Натаниэля, перестав причинять ему боль.