ИГОРЬ Щербаков – Чёрный передел, или Хроногной (страница 2)

Воздух вырвало из лёгких бесшумным, болезненным хрипом. Весь мир сузился до белой вспышки боли в середине тела. Марк сложился пополам, падая на колени. Ещё не успев рухнуть на асфальт, он почувствовал холодное дуло у виска.

– Не советую, – всё так же мягко произнес голос сверху. – Эти ребята… они не стреляют в ноги. Как-то несознательно получается. В затылок. Ну, ты понимаешь.

Марка грубо подняли, скрутили руки за спину. Перед тем как черная, густая тьма накрыла сознание от боли и нехватки воздуха, он услышал последние слова, сказанные уже не ему, а его напарнику:

– Бродяга. Без документов. Подозрительный вид. Не нашего поля. В отдел. Разберёмся.

-–

Отдел был явно не для бродяг. Не обшарпанный участок с линолеумом и выцветшими портретами, а кабинет где-то на верхних этажах безликого здания. Без таблички на двери. Внутри – запах старого паркета, воска, махорки и чего-то ещё, едкого, официального. Стол, пара стульев, шкаф с зелёным сукном. И больше ничего.

Марка бросили на стул. Руки всё ещё были скручены сзади. Солнечное сплетение ныло так, что каждый вдох давался с трудом. Щёлкин сидел напротив, не спеша раскуривая «Беломор». Дым был едким, терпким.

– Ну что, товарищ… как тебя? – начал он, изучая Марка через струйку дыма. – Проверили. По всем базам. Нигде. Как призрак. Значит, варианта три. Первый – шпион. – Он помедлил, оглядев Марка с ног до головы. – Маловероятно. Слишком… туп для шпиона. Внешний вид кричащий. Второй – беглый зэк. Возможно. Но сбежал бы не в Москву, а куда подальше. И навыков бы особых не имел. А у тебя… осанка не та. Руки… правильные. Для другого дела. – Он сделал глубокую затяжку. – Поэтому мне нравится третий вариант. Гость.

Марк молчал, уставившись в пол. Мысли лихорадочно метались. Что они знают? Могут ли знать? Бред. Но этот бред уже стал реальностью.

– Молчишь. Правильно. Умный гость. – Щёлкин потушил окурок в пепельнице, раздавил его с особым тщанием. – Слушай сюда. В твоих же интересах исчезнуть из моего поля зрения. Насовсем. Но я просто так тебя не отпущу. Ты – мусор. Неучтенный элемент. А я не люблю беспорядка. Однако… мусор иногда можно использовать. Есть у меня одна задачка. Нужны документы. Настоящие. Не для тебя. Для другого человека. Сделаешь – получишь месяц свободы. Месяц, чтобы раствориться. Сделаешь плохо, с косяками… – Он наклонился вперёд, и его щелочки-глаза впились в Марка. – Тогда 1971-й год станет для тебя не временной остановкой. Он станет вечностью. Понятно?

Марк медленно поднял голову. Глаза их встретились. В глазах Щёлкина не было ни злобы, ни любопытства. Был холодный, практичный расчет. Как у инженера, подобравшего нужную деталь для механизма.

– Кто этот человек? – хрипло спросил Марк.

– Узнаешь. После того, как согласишься.

Выбора, по сути, не было. Отказ означал либо Лефортово, либо тихий выстрел в подвале и безымянную могилу. Согласие – отсрочку. И шанс. Маленький, ничтожный, но шанс.

– Я согласен.

– Умно. – Щёлкин кивнул младшему, стоявшему у двери. Тот подошёл, освободил руки Марка. – Его зовут Леонид Сергеевич. Алкоголик, гравёр, живёт в полуподвале на окраине. Был лучшим в «особом отделе», пока не спился после одной… истории. Он тебя научит. А ты сделаешь. Всё, что он скажет.

-–

Леонид Сергеевич жил не просто на окраине. Он жил в мире, который уже умер, но ещё не разложился до конца. Полуподвал пятиэтажки, пахнущий сыростью, кислым щами, перегаром и химикатами. В одной комнате – кровать, заваленная хламом, стол, заставленный бутылками, склянками и какими-то металлическими приборами. В другой – нечто похожее на мастерскую: пресс, лампы с увеличительными стеклами, ящики с инструментами.

Сам Леонид был похож на выброшенную на берег рыбу – седой, обрюзгший, с мутными, заплывшими глазами, в которых лишь иногда, словно вспышка молнии, пробегал острый, пронзительный свет. Он сидел за столом, разглядывая Марка, которого привёл тот же коренастый «боксёр».

– Вот тебе новый ученик, Леонид Сергеевич, – сказал «боксёр» без эмоций. – Обучай. Через неделю первая проба.

И ушёл, хлопнув дверью.

Леонид долго молчал, потягивая из стакана какую-то мутную жидкость. Потом хрипло спросил:

– Зачем тебе это, пацан? Света белого не взвидел за такие дела. Паспорта, справки… это не игра. Одна ошибка – и тебя не в тюрьму. В расход. Как брак.

Голос его был хриплым, но в нём не было страха. Была усталость. Глубокая, вселенская усталость.

– У меня выбора нет, – хрипло ответил Марк, всё ещё не разгибаясь до конца от боли в животе.

Леонид хмыкнул. Звук был похож на скрип ржавых петель.

– О, это здесь у всех нет выбора. – Он отпил ещё, поставил стакан, тяжело поднялся. – Ну, раз так… Держи.

Он сунул Марку в руки тонкий, похожий на иглу резец и небольшую металлическую пластину, уже покрытую каким-то темным грунтом.

– Это – твой нож. И твоя жертва. Начнем с азбуки. С буквы «А». Паспорт образца 53-го года. Буква «А» в слове «Александр» на странице три имеет не два завитка, как в обычном шрифте, а три. Один из них – ложный, для визуального веса. Два других – защитные. Глубина гравировки первого – 0.15 миллиметра. Второго – 0.12. Разница в углах наклона штрихов – три градуса. Один неверный штрих, одна лишняя тысячная миллиметра… – Он посмотрел на Марка своими мутными глазами, и в них снова мелькнула та самая вспышка. – И тебя в Лефортово на блины позовут. Не на обычные. На свинцовые. Понял?

Марк молча кивнул. Он смотрел на резец в своей руке. Та рука, которая час назад держала смерть, теперь должна была творить обман. Искусный, тонкий, безупречный.

Леонид показал ему, как сидеть, как держать пластину, как направлять свет. Потом отошёл, плюхнулся на кровать и, кажется, мгновенно уснул, храпя и бормоча что-то во сне.

А Марк остался один. За столом, под жёлтым, немигающим светом лампы без абажура. Вокруг – царство запахов смерти и мастерства: перегар, кислота, металлическая пыль. Он взял резец. Пальцы, привыкшие к уверенному, грубому хвату рукояти ножа, дрожали. Не от страха. От непривычной тонкости задачи.

Он прикоснулся резцом к пластине. Металл издал едва слышный скрип. Он повел линию. Она вышла кривой, дрожащей, слишком глубокой. Не буква, а пародия. Ярость, тупая и знакомая, клокотала внутри. Рука сама потянулась бы в обычной жизни к оружию, чтобы разрубить, уничтожить источник раздражения.

Но здесь нельзя было уничтожить. Нужно было создавать.

Марк заставил себя дышать ровно. Стер неудачную попытку, загрунтовал пластину заново. Снова поднес резец. На этот раз движение было чуть увереннее. Штрих лег ровнее, но угол не тот. Опять мимо.

Так прошли часы. Он гравировал букву «А». Первую букву. Не в паспорте. В своём новом приговоре. Каждый штрих был шагом вглубь этой новой, абсурдной реальности. Каждая ошибка – напоминанием, что здесь его грубая сила ничего не стоила. Здесь нужна была точность. Терпение. Холодный, безэмоциональный расчёт. Почти как при планировании удара. Только цель была не живой человек, а иллюзия.

Где-то за тонкими стенами полуподвала гудела московская ночь 1971 года. Не гул машин и рёв мотоциклов, а редкий перезвон трамвая, скрип шагов дворника, подметающего асфальт метлой, и далёкий, меланхоличный гудок паровоза. Поезд, вывозивший эпоху. Эпоху, в которой ему теперь предстояло либо сгинуть бесследно, как муха в янтаре, либо… Он отогнал мысль. «Либо» не было. Пока не было.

Он снова наклонился над пластиной. На этот раз его рука не дрогнула. Резец лёг точно под нужным углом, прочертив тончайшую, идеальную линию.

Первый защитный завиток буквы «А». Ещё не буква. Ещё не приговор. Но уже начало. Начало его нового чёрного передела.

Он оторвался от пластины, разогнул затекшую спину. Пальцы онемели от напряжения, в глазах стояли белые точки от яркого света. Но на куске металла лежал почти идеальный элемент. Почти. Леонид, проснувшись как от толчка, подошёл, взял пластину, поднес к самой лампе. Мутные глаза сузились. Он молчал так долго, что Марк почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Сгодится, – наконец выдохнул старик, и в его голосе прозвучало нечто похожее на уважение. – Рука тяжёлая, но учится. Животный страх – хороший мотиватор. Держись за него.

Он протянул обратно пластину и резец.

–Теперь – до утра. Буква «А» во всех регистрах и вариантах. Пока твоя рука не будет выводить её во сне. А я пойду… подкреплюсь.

Леонид налил из бутылки без этикетки в стакан, выпил залпом, содрогнулся и снова повалился на кровать. Храп возобновился.

Марк остался наедине с металлом и тишиной, нарушаемой только этим храпом и биением собственного сердца. Страх, о котором говорил Леонид, был. Но не животный. Холодный, рациональный. Страх застрять в этом сером кошмаре навсегда. Этот страх можно было обуздать, направить в работу. Он снова склонился над столом.

К утру, когда серый свет начал пробиваться в закопченное окно-иллюминатор, его правая рука казалась чужой, деревянной, но буква «А» выходила из-под резца уже автоматически. Ровно, чисто, с нужной глубиной. Создавать оказалось сложнее, чем уничтожать. Но в этой сложности была своя, извращённая, точность. Здесь был понятный алгоритм, результат. Не как в той жизни, где после удара всегда оставалась пустота и тошнота.