ИГОРЬ Щербаков – Чёрный передел, или Хроногной (страница 1)
ИГОРЬ Щербаков
Чёрный передел, или Хроногной
ГЛАВА 1. ЧЁРНЫЙ ПЕРЕДЕЛ
Дождь сек по лицу, как стеклышки из разбитой фары. Не тот моросящий, что наводит тоску, а резкий, колкий, выбивающий из мысли любой узор, кроме одной – белой, на асфальте. Белой, потому что фонарь над пустырем светил жёлтым и грязным, а кровь под ним в таком свете казалась не красной, а черной. Как и всё остальное.
Марк стоял над телом, тяжело дыша, и ловил ртом влажный, пропитанный городской грязью воздух. В нём плавал знакомый, приторно-металлический запах, смешанный с вонью перегара от мертвеца и дешёвого одеколона, которым тот, видимо, пытался заглушить жизнь. Не помогло.
«Всё не так, – тупо крутилось в голове, заедая, как старая пластинка. – В кино… в этих всех сериалах… после этого музыка нарастает. Или катарсис. Типа, мир стал чище. Ага, щас.»
Никакой музыки. Только шум дождя по ржавому железу где-то рядом, да далекий гудок поезда. И комок в горле, противный, тошнотворный. Не от жалости. От омерзения. К себе в первую очередь. К тому, как просто это вышло. Один толчок, короткий взмах – не ножа даже, специальной, заточенной под ребро пластины – и вот уже не человек, а мокрый тюк в дешевом пальто, из которого медленно выползает тёмная лужа.
Марк на автомате вытер клинок о куртку мертвеца – о ту самую, дешевую, синтетическую. Чёрная полоска на тёмной ткани. Почти не видно. Потом засунул руку в карман пальто, нащупал пачку. Не толстую. Очень не толстую за отнятую жизнь. Сунул в свой карман. Вес не почувствовал. Просто еще один кусок бумаги.
Он шагнул от лужи, посмотрел по сторонам. Переулок был глухой, тупиковый, упирался в забор из профлиста. Идеальное место. Его и выбирали. Только вот уходить надо было не назад, к оживленным улицам, а вперёд, через дыру в том заборе, к промзоне и дальше, к своему «убежищу». Но ноги понесли куда-то вбок, сами, будто отказывались следовать плану. Шок, что ли. Или накопившаяся усталость от двух лет жизни в подполье, от постоянного оглядывания, от этого черного ремесла, которое съедало изнутри, не оставляя ничего, кроме мышечной памяти да холодного комка в желудке.
Он забрёл на пустырь. Где-то здесь, казалось, должен был быть проход. Но вместо него – ржавые остовы строительной техники, кучи битого кирпича и торчащий, как скелет доисторического зверя, каркас какого-то здания. Начали строить в лихие девяностые, деньги кончились, и всё. Так и стояло, памятник чьей-то неудаче. И посреди этого пейзажа – огонёк. Небольшой костер, разведенный в железной бочке.
И старуха.
Сидела на перевернутом ящике, вытянув к огню руки. Руки синие, узловатые, с кривыми пальцами. На голове – платок, дырявый, пропитанный городской копотью. Лица в тени не было видно. Но Марк почувствовал на себе взгляд. Тяжёлый, как свинцовая плита.
Он попытался обойти, свернув в сторону от бочки. Но голос остановил. Скрипучий, ржавый, будто давно не открывающаяся дверь.
– Монетку, милок, на хлебушек… старую погреться…
Марк фыркнул, внутренне перевернувшись. Отвращение ко всему – к себе, к миру, к этой грязной пьесе – вылилось в саркастическую усмешку. Полез в карман, где лежала добыча. Мелочи там не было, только пачка. Но в другом кармане нащупал несколько рублей – сдачу с утреннего кофе. Вытащил, не глядя, протянул к синей ладони.
– На, бабка… И проваливай отсюда.
Она медленно подняла голову. И Марк увидел глаза. Это были не старческие, мутные глаза. Они были чёрными, бездонными, как две вертикальные шахты, уходящие в никуда. В них отражалось пламя костра, но не желтое, а какое-то… неестественное.
– Спасибо, кормилец, – проскрипела она, но руку не протянула за деньгами. Вместо этого её ухмылка расползлась по лицу. Ухмылка, в которой было слишком много зубов. Кривых, желтых, но острых. – Добро твое не пропадёт…
И она дунула на костёр.
Не просто так, для смеха. Она дунула, сложив губы трубочкой, и из её рта вырвался не воздух, а словно сама тьма, холодная и густая. Угли в бочке взвыли. Пламя не просто вспыхнуло – оно взметнулось столбом в человеческий рост, сменив цвет с жёлто-оранжевого на ядовито-синий, почти фиолетовый. Воздух вокруг загудел низко, на грани слышимого, заставляя вибрировать землю под ногами и металл вокруг.
Марк отшатнулся, инстинктивно потянувшись за пластиной. Но это была не атака. Это было что-то другое.
– Давно я таких, как ты, не перераспределяла, – её голос теперь звучал иначе. Скрип исчез, остался только сухой, безжизненный шёпот, врезающийся прямо в сознание. – Даром что кровь твоя чёрная, рука тяжёлая… Но правила… правилам быть. Всё должно идти в дело. И ты пойдёшь.
Она дунула еще раз. Не на костёр. На него.
И мир порвался.
Это не было похоже на взрыв. Не было огня, ударной волны. Просто реальность перед ним треснула, как грязное стекло, и за трещиной открылась не тьма, а месиво из вывернутых наизнанку образов, звуков и запахов. Он увидел вспышку ракет в ночном небе (салют? война?), услышал рев толпы и скрежет металла, вдохнул запах бензина, выхлопа, пыли и… свежеиспеченного хлеба. Всё это сливалось в один оглушительный, сбивающий с толку поток.
И сквозь этот хаос, яснее всего, пробился звук. Гулкий, металлический, идущий как будто из старого, потрепанного репродуктора:
«Т… товарищи! Передаем последние известия! По всей стране советский народ готовится к достойной встрече 24-го съезда КПСС… Год 1971-й должен стать…»
Голос захлебнулся в рёве, и Марка вырвало из воронки. Не плавно, а с резким, болезненным щелчком во всём теле, будто все суставы разом вывихнули и вправили.
Он упал. Не на жёсткий, промокший асфальт пустыря, а в глубокую, холодную лужу. Вода хлюпала в уши. Он закашлялся, отплевываясь от гари и какой-то химической вкуснятины. Первое, что он почувствовал, кроме боли, – запах. Другой. Не тот едкий коктейль из выхлопов и гнили начала двадцатых. Это был запах бензина, но другого, более едкого, без присадок, и сверху – сладковатый душок махорки и где-то далеко, но уверенно – той самой булочки.
Марк поднял голову. Перед ним был не забор из профлиста. Был забор деревянный, покрашенный когда-то в зеленый, теперь облезлый. На нём афиша. Большая, яркая, на плотной бумаге. Краски сочные, простые. Мускулистый рабочий и колхозница с веслом (почему с веслом?) тянулись к солнцу. А над ними лозунг: «Вся страна встречает XXIV съезд КПСС! 1971 год – год новых трудовых побед!»
Он прочел. Медленно. Потом еще раз. Его взгляд скользнул по улице. «Москвич-412» цвета «морской волны» проехал по луже, обдав его новой порцией грязной воды. По тротуару шли женщины в прямых пальто и платках, мужчины в кепках и серых пиджаках. Ни одного кейса. Ни одной яркой куртки. Ни одной рекламы на стенах. Только лозунги, портреты суровых мужчин и звёзды.
Хохот начался где-то глубоко в животе, судорожной спазмой, и вырвался наружу диким, истеричным, надрывным ревом. Марк смеялся, лёжа в луже, трясясь и хватая ртом воздух, который теперь казался густым и странным на вкус.
– 1971… – выдавил он сквозь смех, который уже переходил в рыдания. – Год… трудовых… побед… Чёрт… Чёрт побери!
Его отца в этом году ещё в школу водят за руку. Мать – косички, пионерский галстук и вера в светлое будущее. А он здесь. Мокрый, вонючий, с деньгами, которые теперь не стоят ничего, и с руками, в которых засохла чужая кровь, которой еще нет в этой реальности.
Первая мысль была не о выживании. Не о поиске еды, крова, осмыслении произошедшего. Первая мысль была простая, чеканная, выжженная годами его старой жизни: найти ту старуху. Найти того, кто это сделал. Добраться до него. И расплатиться. Расплатиться так, чтобы от того мокрого места осталось только воспоминание.
Он поднялся, пошатываясь. Колени подкашивались. В голове гудело. Но ярость, холодная и целенаправленная, начала вытеснять панику. Он осмотрелся. Нужно было уйти с улицы. Составить план. Освоиться. Выжить, чтобы иметь возможность убить.
Он побрел, стараясь не привлекать внимания, сливаясь с потекшими стенами домов. Город казался вырезанным, но по-своему грязным. Серым. Однообразным. И при этом невероятно чужим. Он свернул в какой-то двор-колодец. Здесь пахло капустой, туалетом и сыростью. На скамейке сидели две старухи, обсуждая что-то. Они замолчали, уставившись на него.
Марк понял свою ошибку. Его одежда. Куртка современного кроя, джинсы, кроссовки. Он был как инопланетянин. Как пятно масла на серой советской ткани.
– Молодой человек, вы к кому? – строго спросила одна из старух.
Он промолчал, резко развернулся и пошёл назад, к выходу со двора. Надо было сменить одежду. И как можно быстрее.
Но они нашли его первыми.
Не милиция. Те, кто похуже. Двое. В одинаковых плащах и шляпах, но с такими прямыми спинами и размеренными, четкими движениями, что военная выправка проступала сквозь штатское, как клеймо.
Они вышли из-за угла как будто из ниоткуда, перекрыв ему путь. Старший, с узким, как щель, лицом и маленькими глазами-щелочками, улыбнулся. Улыбка не добралась до глаз.
– Документик, товарищ? – спросил он мягко, почти ласково.
Инстинкт кричал: «Беги!» Мышцы уже напряглись для рывка. Марк рванулся в сторону, в узкий проход между гаражами. Это была ошибка. Глупая, детская ошибка.
Щёлкин даже не побежал за ним. Младший, коренастый, с лицом боксера, шагнул вперёд, и его рука мелькнула. Не для захвата. Удар прикладом чего-то тяжёлого и металлического пришёлся точно в солнечное сплетение.