Игорь Саврасов – Приют Гулливеров (страница 2)
– Прозит! За знакомство!
Обедали сначала преимущественно молча, давая себе удобную возможность неспешно и вежливо, «по касательной» рассмотреть друг друга. Кроме того, у гостя был удобный случай рассмотреть кабинет главврача. А кабинеты, и вообще дома и квартиры, мы знаем, о многом в характере хозяев могут рассказать… Поведать, хоть шепнуть, хоть намекнуть… О, да! Хотя бы вот эта «странность»: на двух противоположных стенах висели огромные, в два человеческих роста по высоте, зеркала! В дорогих старинных рамах. И не «висели», а опирались на полу на подставки виде когтистых лап некого зверя. Разумеется, может эти зеркала остались от прежних хозяев замка. Может… Может высокие потолки этого замка хорошо компоновались, гармонировали с огромными зеркалами… Может… Может традицию эту не хотелось и не следовало нарушать… Может… А только чувствовать человеку такое зеркальное отображение бесконечного, себя в этом отражении, ежедневно, ежечасно… Не каждому дано! Это заставляет «тянуться ростом», «держать головку и спину прямее… Достойнее!» Тонкая вещь! Вдоль третьей стены, во всю её длину и высоту располагался книжный шкаф. Массив красного дерева (а может дуба?) цвета махагон хранил в себе, казалось, вехи времени, многовековой человеческой, дерзостной мысли, силы духа… Но, несомненно, эти тысячи томов хранили и изъязвлённые отчаянием в попытках достичь истины раны смятенного ума, напоминали эхо, склеп сих сокрушенных попыток… Да, друзья, такие шкафы и такие зеркала заставляют тебя просить о снисхождении… А, случается, и они молят о снисхождении у иного гордеца, возомнившего себя титаном, полубогом с палицей и факелом в руках. Но чаще всё проще: «…может в этой книге найду ответ…», «может эта книжка развлечёт меня», «…может это займёт моё предсонное время…». Люди занимательнее книг? Жизнь, дело твоё, твой опыт и твой поиск занимательнее книг? Да разные – и книги, и люди! Вот этот старинный фолиант ценнее десяти… О, стоп! Не суди! Хозяева замка (и это ценность безотносительная) бережно собирали эту Библиотеку почти семьсот лет, хранили эти долгие-долгие годы… И даже читали! А как ждёт книга внимание человека! «Подойди ко мне! Возьми меня в руки! Прочти меня!» – просили книги. Но… Но зачастую, поняв, что таковых желающих почти и нет, гордо засыпали в своей высокой задумчивости. Переплёты (дорогие, коричневые, чёрные, гранатовые, пурпурные, сафьяновые, все более кожаные) прятались в себя, почти не отражая скудного света.
Свет… Он был зыбок, неявен, и, как и весь кабинет хранил какую-то сомнамбулическую блаженную печаль. Печальны были огромные напольные часы работы 14-го века, с глухим, тугим боем. Они стояли у четвёртой стены, рядом с большим письменным столом, покрыты зелёным сукном. Зелёными были и настольная лампа, и абажур под потолком, все в золотисто-жёлтом металле. Как и два подсвечника на столе, изображавших полуобнажённых дев, держащих одной рукой сосуды на головах (в сосуд и вставлялась толстая свеча). Как и массивный письменный прибор в виде трёх обезьяньих фигур, закрывающих лапами глаза, уши и рот. Эту устойчивую композицию часто трактуют наивным «ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу». Что ж – обычное непонимание замысла художника, ну и домысел, и пересуд. А на деле обезьянки символизируют собою идею недеяния зла и отрешённости от неистинного. Идея буддистов и суфиев: «Если я не вижу зла, не слышу о зле и ничего не говорю о нём, то я защищён от него» … М-дааа, то-то эти старики в чалмах всё сидят, дремлют прямо на земле, лишь изредка разжимая губы и приоткрывая веки… Этими подсвечниками и этим прибором можно было нанести серьёзные повреждения (настолько они были тяжёлые) вон той скале, чернеющей внизу за окном. Мягкая, коричневая кожа кресел, дивана… Угловой камин, выложенный «ступенью» и облицованный изразцами, такими, что ни один орнамент на любом изразце в точности не копировал другого. Рисунок похож, но… есть отличительные детали. Мастер-художник тоже вложил в эту отличительность некий особый смысл… А может «штампов», повторов не любил. Тёмно-синие, с фиолетовым подбоем шторы. Они не имели такого уж серьёзного практического употребления: солнечный яркий свет был редок тут, в горах, а заглянуть в окно на этой высоте могли разве что птицы. В другом углу круглый стол и два мягких полукресла. Их выдвигали к камину для трапез. Ещё в одном углу, рядом с пышным, мягким, основательным креслом, стояла изящная резная этажерка, на которой располагались электропроигрыватель и стопка пластинок с классической музыкой. Да, да, вот так: старинные книги-раритеты и современная «неживая» музыка. А что «живее»: эти книги или эти пластинки? Хм… Нет, по содержанию всё – классика, то есть «вечно живое»… А по форме? «Носители информации» – и всё. Будь-то хоть наскальная живопись или папирусы, дощечки-камушки… И, наконец, в последнем, четвёртом углу на постаменте покоилась скульптура – головной мозг человека… С извилинами, с раскрашенными частями… Да, в углу, да, наказан! И поделом! Зачем слабому, двуногому, греховному существу такое мощное великолепие? Это Творение
Фон Доппельт сбросил свой белый халат и он, единственный здесь, небрежно лежащий на диване, боролся с серой сумеречностью кабинета… «И придут в белых одеждах… И по ним узнаете их…».
Серость, тьма, сумеречность… И Свет! Тьма ведь не признак и не следствие только отсутствия света. И серость не только цвет чего-либо. Это свойство «вещи в себе»… Или… «себя в вещи»… Ты, например, идёшь солнечным днём в белом франтоватом таком костюмчике… А на душе мгла, ил, в котором застыла чёрная жаба… Почему? Да мало ли причин? Франт, фарт, ферт, фантом, фартум, – и фсё фигней! Ф никуда! Финиш! Финал! Фот такие фокусы нам ф подарок! Фига ф кар…, ф жо… Ф фантике! Фрики, фэйки – фот фам!
– Ферно… Ферно… Ф этом что-то есть… Нельзя фокусироваться на «все сто»! Оставить форточку по-фигизма! Ха – лукаво и многозначительно, сверля жёлтым огнём глаза герра Машиаха «фрондил», демонстрируя, фыпячивая глухую «ф» фон Доппельт, глаффрач приюта для душефно… Больных? Других? Блажных? – «Если сознательную жизнь определяет какая-то крайне односторонняя тенденция, то через некоторое время в психике возникает равная по напряжению контрпозиция»… Ваш любимый Юнг… Даа… Долги, которые не оплачены, Принципы, которые не защищены, Судьбы, что не состоялись…
– Хм… Увлекательная Игра… Жизнь тасует карты… И подсовывает… Дааа… Мой двоюродный дед говаривал: «Зарекалась ворона говно клевать»… А откуда вы… опять… про Юнга? Что «любимый»? – Моисей Бернардович чувствовал, что пропускает мячи в этой неразгаданной Игре… Неправильных правил…
– Да так… Что-то из памяти, из периодики по психологии… Слежу! – он вновь сверкнул «жёлтым». И пауза. Такого рода пауза свидетельствовала, что говорящий либо старается поглубже порыться в памяти, либо поглубже зарыть то, чего желает скрыть от собеседника… – Мои инсайты ещё способны дёргать верёвочки, цепляться – Ещё хороший приёмчик – перевести разговор – Э… э… Ваш этот двоюродный дедушка…э… – муж той самой двоюродной бабушки…?
– Натурально! Как есть! Цепкий вы мой…
– Да! Вот – вспомнил! – Хозяин словно обрадовался находке – Тезисы конференции… Журнал… Ваши любопытные ссылки на Карла Густава Юнга… Ха, даже… э… Некая дискуссия с ним… М-да…
– М-да… Было… Две встречи… Две дискуссии… Но на диссертацию мою он дал превосходный отзыв!
– А суть спора? Запамятовал…
– Вера и Знания… Судьба и Совесть… – печально молвил гость.
– Ууу… Чего проще! – начал было иронично главврач, но тут даже привстал – Вот! Вспомнил! О подавлении… О человеке, загнанном в угол… Да, да… И я ведь… Я тоже – он отпил два глотка, неровно поставив бокал обратно на стол – Я тоже ведь, представьте, имел счастье краткой, минутной беседы с нашим гением – в слове «гений» был яд, сарказм, и та больная язва, что долго пытается безуспешно, вернее «немо» оппонировать большому авторитету.
– Он думает, что если разложить по «кроваткам» архетипы людей с… отклонениями, хоть моих пациентов, то это путь к лечению… к изучению всех нюансов…, любой боли…, её причины… Ха-ха! Ошибаетесь, герр Юнг! Эх… Он ведь… Я ведь… Я написал статью о моих блаженных, о блаженстве… Ему дали на отзыв… Отрицательный! Ооо! Он ничего не понял! Не вчитался! Ооо, а я так ждал его поддержки! Так… А он «проскочил» мимо идеи… Своей же! Его! Главной!
– Не понял… Какой идеи Юнга? Именно какой?
– «Я не то, что со мной случилось! Я то, кем я хочу стать!»
– Да, очень сильно! Мудро!
– Так я и лечу…! На этом основан мой метод! А он сам не понимает до конца глубины… и широты своего тезиса! Ну вот скажите, почему расшатывается психика? И почему уже больной, истрёпанный, жалкий человек не величает себя… ну, старшим сантехником… Или даже Иудой… А величает Наполеоном! То есть титаном, победителем! Чтобы все его боялись и уважали! Больной хочет «задавить» свою «малость»! «Я не то! Нечто! Нечто…» Но что дальше-то? Все врачи «лечат Наполеона, давят его в больном»! Неверно! Следует обратить это во Благо, в Блаженство! Я нашел Ключ! Да! У меня есть