Игорь Саврасов – Приют Гулливеров (страница 10)

Заснул без обычной десятиминутной медитации, выпив в буфете две (уже лишние!) стопки шнапса,… кажется киршвассера? И уже даже не струящаяся маревом сна, далёкая, дрожащая мреть окутала сознание, а мрачный морок, серая хмарь плотно надвинула на голову свинцовую шапку какой-то нежити, затмив всё живительное… Сам воздух словно исчез… Пришёл сон-видение:

Что-то очень напоминающее жутковатую картину Гойи «Полёт ведьм». Тоже три ведьмы левитируют… Но это теперь три полуобнажённые цыганки… Их длинные кудри волос точно острые языки чёрного пламени струятся кверху… ведьмы держат в руках обнажённую фигуру человека… Они прижимают рты к своей жертве, пожирая её плоть и высасывая кровь… Это же Стефан Иероним! Боже! А вот внизу я… Пытаюсь укрыться куском какой-то материи от чудовищного зрелища и адских звуков, складываю из пальцев кукиши, охранительные… Так делал дед… Какой-то белый, огромный кролик с красными глазами гонится за мной… Вдруг некая сила, некий огненный меч Архангела Михаила отсекает кролику голову… Эта голова, истекая кровью, побежала быстрее… Обогнала меня… А туловище пытается не отстать… Нора! Она всё ближе!… Меня гонят в Нору!… Ааа…

Проснулся… Пот… Головная боль… Ещё только два ночи… «Я не убегу… Нельзя бороться с бессмысленностью бытия, его беспомощностью, его гениальностью и жестокостью мрачной философией и мизантропией… Я ещё способен удивляться, способен ждать! Ну чуть холоден стал… Упрятал нежность в дальний карман… Немного скрытен… Да, меня гложет мыслишка, что ничего нельзя поправить… О! Я ведь нахожу аргументы! Я ведь профессор! Психолог-аналитик! Врач… От слова «врать»… Нет! Так нельзя! Ещё можно отдать то, что осталось… Заплатить! Чуду!… Фантазии?… Но можно ведь помочь, забыть… Повернуться спиной… Да… Драма самой жизни куда тяжелей и сложней, чем драмы в жизни! Куда как изощрённей… Она и с отрубленной головой… всё время… рядом… Внутри? Тот, мудрый, сказал… А этот: «Надо любить жизнь больше, чем смысл жизни». Это что? Жить страстями? Как и он? Или что человеческое в человеке больше, чем высшая, божественная… Ха, чуть не сказал «сила»… Нет – силы как раз больше в страстности, греховном лукавстве… Стоп! Почему именно в страстности, почему в лукавом дерзновении мысли и духа? Гордыня! Прельщение! Можно ведь просто жить обустроенной, регламентированной жизнью! Трудиться много и честно… И не дать забрать себя мещанству и обывательщине… Нет… Вряд ли… Не по мне… И вообще – это женское «начало»… Жизнь, дом, семья должны быть согреты женой!.. И старые тапочки в родном доме как две тёплые ладошки бабушки… Разве это полинялые знамёна Тишины на флагштоках борьбы? Пусть во мне живёт этот филин ночи, пусть в тишине и мраке леса он таит неведомое… Но пусть из этой темноты рождается рассвет, рождаются грёзы! Сумеречные грёзы вовсе не враги утренним, солнечным… Это диалектика существования «зеркал». Сосуществование «отзеркаливания»! Это… «ставит на место», отрезвляет… В мозгу ведь нет «добра» и «зла», нет морали… Где «живёт» совесть? Вопрос Вопросович… Хм… «Жизнь-театр»… Тоже «зеркало»… Но почему ты, Шекспир, так «налёг» на трагедии? Амплуа? Твоё? Жизни? «Если у вас есть слёзы, приготовьтесь пролить их»… Хм… Ещё у меня есть сперма… Ха… Желудочные соки… Да… Психотип… всё из детства… Вот тоже «весельчак» – Мунк… Ну, про этого известно: отец! Жестоко-религиозен был его папаша. Пугал всё сынишку с пелёнок страшными муками… Вот и муки Мунка… Болезненная впечатлительность… И засомневался парень…, в нём, в Господе засомневался! Да так – что ЗАКРИЧАЛ… Архетип отчаяния, безысходности, одержимости… Взял папенька, да и смял душу своему дитяги! Таких бы папаш сразу в психушки определять… Чтоб заразу, власть тьмы не сеяли… Да что я?… Тоже ведь отзеркаливание! Религия – дьявольщина, Свет – Тьма… Смех – Крик… И Кьеркегор ЗАКРИЧАЛ… Страх и трепет…

… Третий день пребывания Моисея Бернардовича Машиаха в санатории «Приют Гулливеров» прошёл в его относительном уединении… Во время завтрака и обеда он и доктор фон Доппельт лишь коротко перебрасывались фразами на темы прочитанного гостем, вообще о пристрастиях в области литературы и искусства. Было похоже, что ужинать, как и вчера им суждено в одиночестве… Что ж… Это можно понять… Занятый, творческий человек вечером бывает уставшим, замкнутым… Рефлексирующим… Главврач ещё утром вежливо сообщил, что ему срочно (его кое-что, видите ли, осенило!) нужно поработать над одной «программкой», «методикой-ой», «планчиком-с», кое-что обдумать, кое-что полистать… Но уж затем он посвятит дорогого учёного гостя во все детали своих «задумок-мухоморчиков»… Эта его манера интриговать затейливо-метафорично-аллегорично подкупала. Ему можно было верить – «блюдо» будет приготовлено толково и со вкусом! С изысканным мастерством! Но это «затем»? Это пара дней, месяцев?

– А вы не скучайте! Замок в вашем распоряжении!

– Хорошо, спасибо… Не беспокойтесь… Я скучать не умею… Слава Богу! Но уже завтра…

– Что вы! Что вы! Завтра! – перебил Стефан Иероним с такой детской непосредственностью, с таким увлечением вовлекая другого в свои Игры. – Завтра вместе идём на утренний обход! Сегодня я ещё готовлю моих подопечных к встрече с вами… Ничего особенного… Рассказываю о вас… Что вы учёный, что вы внимательный, добрый человек… Интересный… Не опасный… Этого и вам… очччень желательно добиться… при первом же знакомстве… Велико первое впечатление! Ответственно!

– Я уже ответственен? Хм… – чуть недовольно пробурчал «добрый учёный».

– Не цепляйтесь к словам… Вам будет интересно! Ручаюсь!

«Ну… Ладно… Расстраивать мне никого не хотелось бы… Разочаровывать этого столь увлечённого доктора тем более… Да и любопытно мне… Его практика… Методики… и «планчики-с»…».

… За ужином, довольно бодрые, «напитавшие» себя благостным творческим уединением, оба коллеги-доктора были вновь склонны к милой дружеской беседе.

Умение вести в милом, дружеском тоне беседы о повсеместном, житейском дано большинству незлых людей. А вот в этаком же тоне «трогать за вымя» философско-социально-политические вопросы этого немилого и не очень-то уж дружеского мира дано лишь интеллигентам, то есть людям, умеющим выслушать, понять другую точку зрения другого человека. Ещё раз подумать над своей. Убедить свои убеждения, донести их аккуратно, неспешно до другого… Это… «заковыка»! Это… «загогулина»! И часть той самой интеллигентности… И здоровые нервы, конечно…

На сей раз беседа была о житье-бытье…

– А почему вы запираете двери в башне? От меня? – спросил Машиах.

– Ну что вы! Нет, разумеется… Нет… Так всегда… И с той, и с другой стороны… Это правило внутреннего распорядка… – спокойно ответил доктор.

– Как я не люблю эти «правила внутреннего распорядка»!… У меня… мой коллега писал книгу о «Карательной психиатрии»… Попахивает…

– Вовсе нет! – глаза Стефана Иеронима наполнились гневом и обидой. – Ооо! Вы ничего не понимаете! Как я сожалею! – он стих. Сник.

– Простите, милый доктор! Я, кажется, позволил себе лишнее. О боже… Понимаю! Ну…, болтанул… Ляпнул… – с большой искренностью и сожалением оправдывался Моисей Бернардович.

– Ммдаа… Так… Немного… Ммм… Ваше беспокойство о так и не найденной бабушке оправдывает вас… А, главное, – незнание простого привычного в подобных «санаториях» порядка… Порядок здесь необходим! Это тоже лечение… Нет – условие «блаженства», благодати… – и всё-таки глаза были у главврача… «сержантскими»… Ну – завуча… по воспитательной работе… Ключи от этих дверей есть (и мы их имеем всегда при себе!) у меня, охранника Ганса, санитара Фредли и Федерики. Охранник Ганс с женой Мерет живёт во флигеле… вы видели, когда выходили на территорию приюта их флигель. В основное здание замка они редко заходят… Да, пожалуй, и никто сюда часто не заглядывает, кроме Федерики… Далее… Первый санитар (он же садовник, уборщик) Фредли живёт одиноко, при санатории… В Большой Башне… Второй санитар Марти живёт внизу, в деревне, с семьёй… Он убирает, обстирывает Большую Башню, где, собственно и живут 12 моих пациентов… Рано встаёт… В семь утра он уже на работе… Час-два в одну сторону! Летом на велосипеде, зимой на мотоцикле с коляской… или на крытой телеге, ха, кибитке-тарантасе… Да, деревенский фиакр, лошадка или две… всё по погоде… То колёса, а то и сани… Ему в Большой Башне помогают все служащие, весь мой маленький обслуживающий персонал. Там, кстати, и Федерика живёт… С мужем Матиасом. Он повар. Там ведь и кухня…, и столовая… общая… Здесь столуюсь только я… И вы… Прислуживает мне… (э…нам) только Федерика… Да, да… Ей достаётся больше всех… Ну, и последний, третий санитар Йохан… Живёт внизу, в деревне… Уже в другой… Справа от Большой Башни, если смотреть на главный вход в неё… Тоже в семь утра уже здесь, на работе. Он, ха-ха, у нас снабженец… И мастер-золотые руки… Любой мелкий ремонт! Благодетель наш! Возит на вечной своей телеге с вечной лошадкой Фру свежий хлеб, молоко…, вообще припасы… Иногда и Марти просим что-то… Для больших ремонтов слесаря, плотника… вызываем из деревень… Фельдшера… Фельдшеры могут и зуб удалить, и чирий вскрыть…, и ранку какую… Ну, а по-серьёзней что – в городскую клинику везём… Редко… И почта сюда редко… Разве я что выписываю… Да, мой друг… Электроснабжение слабовато… дааа… Но есть запасной бензогенератор… И котельня есть! В морозы топим… Ну, это… Да вы не слушаете! Вам неинтересно?! – насупился фон Доппельт.