Игорь Савченко – Circularis (страница 12)

На арену шаром закатился дьякон Аристарх с молитвой на устах и отпевальной чашей в руке. То ли благостная молитва помогла, то ли антидот в чаше, из которой он незаметно плеснул в рот помершему, однако скончавшийся поднялся как ни в чем не бывало.. и направился было к кулисам.. да как-то и встрял неуклюже по центру, будто о вечном задумался.. и – здесь же, на арене, не отходя, как говорится, от кассы, опорожнил содержимое своего отравленного желудка.

Далее были сиамские уродцы, дурачащие друг друга и зрителей картежными ловкостями. Толпа начала откровенно скучать..

– Карлики хоть будут? – вопль безнадеги.

Вынырнувший вовремя конферансье выпроводил близнецов за кулисы под «давайте, идите, хватит, хватит» и «я рассчитаюсь позже», и – дальше, громче, толпе:

– Смотрю, притомились вы, бедненькие вы мои.. Чем же еще вас развлечь? Чем вас удивить? А я вот стихи пишу, читаю.. Хотите послушать? Вся жизнь на арене, а толку-то нету, хоть рюмку поднес бы кто, хоть сигарету, накрашенный клоун, печальные слезы, один – лишний в жизни, и с ним его грезы.. Печали печать, вольнодумное чело привыкло к насмешкам.. и поседело..

– Хватит!

– Другое хотите? Поживее? Я помню чудное мгновенье, из бани в тряпке вышла ты, в сугроба снег ушло виденье, с ним гений чистой красоты. Торчали пятки из сугроба в тревогах шумной суеты, снежок белесый нанемнога попрятал все твои черты..

– Без стихов давай! Обойдемся! Ты бабу давай!

– Антракт.. – разогнуло улыбку с лица конферансье, – дайте, что ли, свету.. Убрать нечистоты со сцены.. Живо-живо.. Господа, по правую сторону буфет с закусками. Рекомендую жульен. По левую – сортиры. Сегодня, и только сегодня, оба в вашем полном распоряжении. Все для вас, дорогие, чтоб вас.. Далеко не расходимся, мы вернемся через двадцать минут.. Ну и через двадцать минут эта самая, самая-самая.. десертик самый.. для вас.. Вам предстоит интимное свидание с самой царицей ночи! А пока инджой еселф, погодьте трошки.. В перерывчик наслаждайтесь музычкой и прелестными закусками, и вам и нам на радость! Скоро вернусь, не скучайте. Чао! Бай-бай! – расплылся снова полюбовной улыбочкой, – музон им врубай.. – гаркнул напоследок кому-то за кулисы.

Громыхнуло по расшатанным колонкам «Лебединым озером».

– Вырубай нахер шарманку! Бабу давай! На кой собирать всех было? Классику слушать? Дома с женой послушаю! – тут и там негодующие крики по толпе встречали вступительные воздушные аккорды.

Я остался на трибуне. И кагор с даровыми бутербродами с подношения дьякона не брал. Вот когда в прихожей щелкнуло, не иди ты, зачем.. а теперь мерзко, и за себя же мерзко, они-то тут при чем.. Теперь на манеже семенили уборщики, отдирающие ужин укротителя змей от полового покрытия арены. Трибуны редели, расходились желающими набить или опростать животы да мочевой пузырь. Оставшиеся обсуждали с их же слов «тухловатую программу», но и верили, что «клубничка поправить все может»; душком по залу бранились на назойливость затянувшихся валторн.

Раздались два сигнала, призывающие снова занять свои места. При третьем потушили свет. Зрители уставились в черноту сцены. Затянутое томление прервалось таинственным уже голосом конферансье:

– Дамы и господа.. Ах, впрочем, каламбур.. Где ж тут дамы?.. да и где ж тут господа.. Избранные самцы мира сего! Так вот надо бы подходить. Через мгновение она появится на сцене. Она! Та, которую вы ждали весь вечер. Она, царица ночи и дитя Луны, ундина страсти, вершительница самых сокровенных желаний! Селина, пламенная и нерукотворная!

В кругу манежа вспыхнули свечи. Откуда-то пустили едкий дым, клубы которого, курясь, поднимались ввысь, под купол. Заиграла тревожная тягучая музыка дуэта скрипки и клавесина.

Сторонний, мерцающий свет, густой дым.. мало что можно было разглядеть.. Чрез некоторое время и спадающую пелену я начал различать силуэт женской фигуры. Он то тонул, исчезая в сладостных клубах, то на миг воскресал белизною линий. Следуя порывам скрипки, танцовщица танцевала танец обнаженного откровения, любой танец – обнаженное откровение, мне кто-то говорил, поэтому я не танцую.. кружилась она в волнах смоляных локонов, которые в выпадах ее стелились по пологу манежа. Прогиб спины, и в паузе я – глазами беглец, придержанный вдохом, по ней, и под ней – бутон не распустившихся еще лилейных створок.

Но видел я ее другой, потому здесь я затираю абзацами.. Белые молнии, плечи секли спадающий дым. Точеная острота, это не плечи, движенья их плавны, переливны, грудь ее завершалась ею.. судорога мышц.. а руки то змеями возносились к куполу, то безвольной плетью им падать, к патоке, к ущельецу, к коленям..

– Пошлость твоя убивает.. – бывало, позже укоряла меня, поведя бровью и сделав гримаску, тщательная Анастасия, когда читал я ей с ночи отрывки, – ты как слюной брызжешь в этих описаниях.. Тебе-то зачем? У тебя все есть. Фу! – и тогда подкатывала она нижнюю губку..

Тогда ж ничто, был только силуэт, и от него не оторвать было глаз.. цирк умер весь, живые хоть бы дышат.. Лицо ее.. а не было лица у силуэта.. оно до сих пор скрывалось в потоке волос, дыма, расстояния.. меня оставил слух.. про это я..

И вот она бросилась на колени, к плечу белому прижалась шеей, волосы ее схлестнули за спину, так она застыла, так умерла она в завершающей позе млечного изваяния, белые линии рук – черному в дыму куполу жесты. И не было лица, с прорезями тремя пепельная маска вдруг была ей лица вместо..

– ..Бог мой.. если ты есть.. Сохрани меня от гордости.. и от самолюбия сохрани.. разум, скромность и целомудрие пусть украшают меня.. – подымалась Селина с колен.

Похотливое скопище вдруг разумом прозрело, что самое интересное, вероятно, позади, и теперь жди подвоха, что теперь будут бесплатно же нравоучать, пробежало даже в рядах страшное слово «секта».. Бурлило, взывало скопище к продолжению, что им еще хочется, что ведь не все раскрыто, и тема не вся, что не.. что она, казалось, не слышала их..

– Праздность противна тебе, противна и мне, и порождает пороки.. подай же мне охоту к трудолюбию и благослови труды мои.. – обходила Селина амфитеатр кругами, жадно всматриваясь в толпу, – когда ж закон твой повелевает людям жить в честном супружестве, то приведи меня, Отче Святой, к сему освященному тобой званию.. не для угождению вожделению моему, но для исполнения предназначения твоего.. ибо ты сам сказал..

– Иди сюда, че скажу..

Проходила она мимо выкрикивающих непристойности, подзывали ее к себе, свистели, галдели, жениться обещали..

– ..ибо сказал ты: нехорошо человеку быть одному и, создав ему жену в помощницы, благословил их расти и множиться.. и населять землю..

– Во, правильно! Эт устроим! Ты ток, эта, выбери меня.

– У него чиряк на носу! Давай ко мне!

– ..услышь смиренную молитву мою, из глубины девичьего сердца тебе воссылаемую; дай мне супруга честного, благочестивого..

..чтоб с ним..

..чтоб с ним в любви и согласии прославляли мы тебя, милосердного Бога.. Отца и Сына и Святого Духа, ныне и присно и во веки веков..

Селина сбросила маску.. Смотрела на меня, смотрела мне прямо в глаза пораженная стрелою узнать, когда стрела бьет обоих, что холодок от нее бежит по спине.. оттуда, с цирковой арены, на меня снизу вверх смотрела моя зачарованная Анастасия.

На сцену торопился запыхавшийся конферансье, застегивал он на ходу нижнюю пуговицу розово-желтого своего фрака, пуговица не сходилась:

– Вот он! Вот он! Эй, ты там, ты – это он! Бывает же, родиться счастливым.. Поздравляем-с, поздравляем-с.. Неподражаемая Селина сделала свой выбор.. Ох, и это не я.. Не я снова.. Аплодисменты, паршивцы.. Все равно апло-дис-менты, – обрушенный зал, каждый из них в отдельности и все в единстве вместе, погребально молчал, – эй, ты, темненький в девятом ряду, спускайся сюда, что ль.. – махнул мне ведущий, прочим добавил строго, – представление окончено. На выход, господа, на выход, и попрошу без давки. Вас дома жены заждались..

В переполохе всенародном на сцену полетели бутылки и стаканы, огрызки, объедки, зажигалки, мелочь с карманов, и туда же – в обилии проклятья. Аккурат рядом с ведущим приземлился дырявый ботинок. Анастасия скрылась за кулисы.

Меня не пускали.. Мной каждый видел себя, каждый из сотен глоток смириться не мог с тем, что царица ночи уйдет с кем-то еще, ревели рьяно глотки.

Ведущий не мог ничего поделать, его просто не слушали. Тогда он трусцой отретировался за кулисы.. и вернулся уже с кулис не один. Шел с ним детина лысый в мятой рубахе да в шароварах, лампасы стрелками. Хорошенько под купол свистнуло, упражнялся детина нагайкой.

– А ну дорогу, гайдамаки! Не то як порублю на куски, забью да располосую як черта, в грабу мать не узнае! – бил, стегал он нагайкой по настилу, расходились пред ним отрезвленные, ну а я спускался.

– Здравия желаю, Игорь Лясандрыч.. Дело табак, тикать надобно..

– Где она? Как вас..

– Та Степан я. Повешенный, так проще упомнится..

– Мне к ней надо.. да и, спасибо, Степан.. они б меня на куски рвали..

Ухмыльнулся Повешенный, не ответил. Мы покидали манежа круг.

Стоит рядом, так вроде храбрый тоже, размахивал кулаком конферансье, грозился на беснующихся, стращал сиюминутно полицию вызвать. Огрызком по лбу получил, призывы на том кончил.