Игорь Пидоренко – Степные волки (страница 32)

Тут я почувствовал, что в моей речи непроизвольно проявляется какой-то еврейский акцент и дальше поневоле последует сообщение, что этим родным городком был-таки Бердичев. Пришлось усмирять, как выражаются классики, скакуна моего красноречия.

Баркаев оставался холодно-вежливым. Похоже было, что моя душераздирающая история на него не действовала никак. Время шло, веревки слабели.

— Товарищ ваш тоже из Москвы?

— Отнюдь. Он просто мой старый знакомый, журналист из Ставрополя. Встретил здесь случайно и не удержался, втянул в расследование. Вдвоем ведь всегда легче работать, не правда?

— Костюмы свои замечательные, оружие и прочие штучки с собой привезли?

— Ну-у… Нет, конечно. За деньги сейчас везде и все можно достать. А деньги у меня были, ведь мне предложили не стесняться в расходах, лишь бы найти этих журналистов.

— И что, все, так сказать, свободные журналисты чуть что, начинают стрелять? И дерутся как каратисты с черными поясами?

— Ну почему, далеко не все. Но если у тебя такая опасная профессия, то нужно уметь защищать себя. Мало ли куда можешь попасть. Приходится учиться всему понемногу. А когда ваши люди стали размахивать автоматами, мы поняли, что дело пахнет керосином. Тут ведь такое о вас рассказывают. Испугались и начали стрелять. Умирать кому приятно?

Честное слово, мне сейчас хотелось закинут ногу за ногу и расположиться как можно непринужденнее. По крайней мере появилась уверенность, что мне за такую наглость не врежут тут же по башке. Я нес всю эту чушь только в надежде протянуть время и дать возможность себе и Загайнову распутать узы на руках. И совершенно не представлял, насколько хватит терпения у Баркаева. Он и так что-то слишком либерально к нам отнесся, несмотря на очевидность ситуации.

Наши костюмы и снаряжение действительно говорили сами за себя. Какой же это дурак поверит, что обыкновенные журналисты палят без разбора во все стороны, швыряют ампулы с парализующим газом и прут напролом, как штурмовая группа при взятии самолета, захваченного террористами? Хотя всякие журналисты бывают. Особенно в наше время.

— Так что войдите в наше положение. Приехали по пустяковому поводу: найти пропавших коллег и тем самым денег немного заработать, а тут… Простите, сигареты у вас не найдется?

Словно не услышав моего вопроса, Баркаев прошелся по комнате, ненадолго скрылся у меня за спиной, очевидно, обозревая Сашку, потом опять появился в поле зрения.

— Вы хорошо знаете своих так называемых коллег? — поинтересовался он почти равнодушно.

Осторожно, Денис, шепнул мне внутренний голос, тут может быть ловушка.

— Ну, не то чтобы хорошо, в Москве журналистов как собак нерезаных, но встречались, было дело.

Баркаев задумчиво кивнул, потом скомандовал:

— Боча! Приведи…

Загайнов ощутимо дернулся. Но я не думал, что москвичи при очной ставке так уж будут отрицать наше знакомство. В крайнем случае провалы в памяти можно списать на их состояние. После двух недель в тюрьме много чего можешь не вспомнить. И наоборот.

Несколько минут прошло в молчании. Охранники сопели, Баркаев мерил комнату маленькими шажками, мы с Сашкой продолжали незаметно трудиться над веревками. Потом опять стукнула дверь, Загайнов опять дернулся и незнакомый женский голос произнес:

— Ты меня звал, Махмудик?

Вот новость! Боча привел совсем не Стоянова и его товарищей, а неизвестно где содержавшуюся Краснитскую. И, судя по ее голосу, содержалась она отнюдь не в таких условиях, как остальные трое.

— Да, дружок, — неожиданно мягко ответил Баркаев. — Проходи. Тут твоя помощь потребовалась.

Журналистку я узнал сразу, хотя она сильно отличалась от своей фотографии. Есть такой тип нефотогеничных женщин, которые на снимках смотрятся серо и невзрачно, но при непосредственном общении производят неизгладимое впечатление. Теперь мне стало понятно, почему красавец и дамский любимец Стоянов жил с ней гораздо дольше, чем с остальными подругами. От Софьи Краснитской исходил почти неприкрытый дух чувственности. Я просто физически ощущал, как хорошо может быть с этой женщиной в постели. Думаю, точно такие же эмоции она пробуждала и во всех мужчинах, независимо от возраста и темперамента.

Таких огромных синих глаз я не видел никогда в жизни. Из них шел свет, они сияли, черт побери! Взгляд ее, казалось, проникал в самую душу.

И в то же время в ней не было ничего особенного. Среднего роста, немного полноватая, одета неброско в темно-зеленое платье ниже колен. Никаких украшений, туфли на низком каблуке. Увидев ее на улице, да еще и сзади, можно было равнодушно пройти мимо. Но если заглянуть в глаза!..

Софья, не обращая на нас с Загайновым внимания, подошла к Баркаеву, легко коснулась его щеки губами.

— В чем дело, милый?

— Скажи, тебе эти люди не знакомы?

Женщина обратила взор на меня, потом в задумчивости обошла кругом нашу связанную пару, помолчала.

— А кем они представились?

— Утверждают, что журналисты, ваши знакомые, приехали вас разыскивать.

— Это вполне вероятно, я же тебе говорила, что кого-то непременно пошлют на поиски.

— Я знаю, сейчас в республике специальная комиссия из Москвы работает. Но конкретно эти двое?

— Они мне незнакомы.

Это прозвучало, как приговор. Не потому, что Краснитская нас не знала, а просто по тону. Незнакомы — значит, без сомнений можно выводить в расход.

— Точно?

Софья еще раз оглядела нас с ног до головы, задержала взгляд на моем лице.

— Погоди-ка…

Прошлась вокруг Загайнова, вернулась ко мне.

— Того я точно вижу в первый раз. А этот… Так-так… Вспомнила. Я видела его в Москве в офицерском мундире, вот только в званиях не разбираюсь. На погонах по одной большой звезде.

— Майор, — с тихим удовлетворением констатировал Баркаев. — А цвет петлиц какой был, не припомнишь?

— Ну, такой голубой, крылышки еще с парашютиком. Но здесь я не уверена. У меня на лица память абсолютная, а одежда только иногда запоминается.

— Не важно. Самое главное ты вспомнила. Это десантник… Спасибо, ты мне очень помогла. А теперь иди, у нас тут мужские разговоры будут, женщинам совсем не обязательно присутствовать.

— Вечно ты со своими кавказскими правилами, — сказала Софья. Но недовольства в ее голосе не было, она словно мурлыкнула. И выплыла из комнаты.

Вот теперь нам пришел окончательный звиздец, подумалось мне. Если раньше оставалась какая-то надежда даже не выкарабкаться, а хотя бы оттянуть время и успеть подготовиться к последней схватке, то теперь счет пошел на минуты. Десантников чечены очень не любят. А веревки ослабли еще недостаточно…

Где же эта сука могла меня видеть в мундире? Я и надевал-то его с майорскими погонами всего раз — по торжественному случаю. Когда орден вручали. Но ведь это было в самом начале моей работы в отделе, больше трех лет назад! Может быть, именно тогда. Какие-то журналисты крутились вокруг, а мы, дюжина бравых десантников с новенькими орденами, вышли из зала и неспешно устремились к фуршетным столам, нацеливаясь выпить пару рюмок и закусить бутербродами с икрой. Ордена для нас мало что значили, мы вернулись живыми, оставив там, в боях, многих товарищей, и воспринимали всю церемонию вручения наград, как неизбежную рутину. Надо — значит надо, хорошо, что при этом стрелять не будут, да еще и водки нальют.

Ну и журналюги тут, естественно, налетели на халяву, на геройских воинов им было сугубо наплевать, максимум двадцать строчек информации, а вот столы накрыли роскошные, со всем, что полагается, почему не подхарчиться? Мы, помнится, тогда по сторонам не очень смотрели, держались своей компанией, вспоминали друзей, живых и погибших, принимали поздравления от каких-то совершенно незнакомых людей, которые норовили хлопнуть по плечу, выпить с нами рюмашку и почему-то непременно рассказать о своих былых подвигах. Я тогда уже попал в отдел и, встретив сослуживцев, старался не особенно распространяться о роде своей работы, отделывался общими словами. Права не имел, да и неудобно было — ребята служат, лямку тянут, а я прохлаждаюсь, людишек разыскиваю…

Вот среди журналистской братии, которая, не смущаясь, трескала дармовую закуску, а пуще — выпивала, и затесалась, наверное, эта дамочка. Тогда еще, судя по досье, без Стоянова. Но вряд ли одна, таких сразу подбирают. Надо же, запомнила. Видно, и вправду память у нее фотографическая. Полезное качество, но не в нашем случае…

— Так, майор, вот мы во всем и разобрались, — торжественно сказал Баркаев. — Журналист, говоришь? С каких это пор десантники в журналисты подались? Пулями строчки пишете, ножами своими? Очень хорошо. А товарищ твой, естественно, капитан или старший лейтенант. И тоже журналист-десантник. В общем-то уверен я был, что все сказанное тобой, — вранье, но никак не мог понять, откуда же вы действительно сюда залетели? Теперь дошло. Гэрэушники, скорей всего, спецназовцы. Что ж поговорим, как следует. Очень я не люблю, когда меня обманывают.

Он сразу перешел на «ты», от прежней вежливости не осталось и следа. Нам надо было побыстрее освобождаться, но именно сейчас лишнее движение могло провалить все. Так что следовало сохранять хладнокровие, как будто ничего не произошло. И попытаться еще немного потянуть время. Во что бы то ни стало.

— Вы бы лучше сигарету дали, — нагло заявил я, — прежде чем такими обвинениями бросаться. Ну и что, что майор и десантник? Это когда было? Три с лишним года назад, а то и больше. Вы же у своей дамочки не спросили, когда она меня в форме видела! А с тех пор много воды утекло. Армию сокращают, может, слышали? Там хорошие служаки не нужны, там верные, да вороватые требуются. Чтобы генералам своим помогали воровать. Кто не согласен — под зад коленом! Так и меня отправили. И на что прикажете жить? На пенсию нищенскую? С голоду ноги протянешь. В бандиты я не гожусь, остатки совести сохранились. Вот и пошел в журналисты. Раньше пописывал в окружную газету, даже звали туда работать, теперь серьезно взялся. А кому в штате нужен бывший офицер и журналист-самоучка без специального образования? Стал фрилансером и понял, что так даже лучше. Начальства никакого, а денег гораздо больше. Если, конечно, голова на плечах есть. У меня есть, похоже. — И добавил почти жалобно: — А может, и нет, раз согласился сюда к вам забраться.