Игорь Петровский – Византия. Христианская империя. Жизнь после смерти (страница 53)

Удивительно, но именно в это время, когда территория империи сокращалась с каждым годом, когда императоры вели между собой непрерывные гражданские войны, а Церковь постоянно была вынуждена противостоять унии с латинянами, культура Византии переживала невероятный подъем.

За всю историю Византии нам известно примерно шестьсот имен ярких писателей. Из них в поздней Византии XIV–XV веков жило где-то почти четыреста, то есть две трети из этого списка за одиннадцать веков жили в последние полтора-два столетия.

Это время, когда действительно происходит интенсификация разработки античного багажа, античного наследия, и мы видим, как в разных сферах интеллектуальной жизни актуализируется классика, ориентация на древние классические образцы, возрождение и развитие античных жанров, стилизация под античный язык, воспроизведение форм культурного общения, которые истоками своими уходят в древность, в Античность.

Самым ярким свидетельством византийского возрождения этого периода считается монастырь Хора – один из самых известных музеев Стамбула. Дело в том, что тут сохранились уникальные фрески и мозаики XIV века, которые были выполнены по заказу Феодора Метохита. Если внимательно посмотреть на фотографии уникальных изображений, можно заметить, насколько более живыми стали лица на мозаиках по сравнению с тем, что мы могли увидеть в предыдущие века. Появилась какая-то выразительность, экспрессия, живость, новая пластика. Это именно то, что искусствоведы называют Палеологовским возрождением. В какой-то мере это было действительно очередным обращением к античной культуре. После возвращения Константинополя в 1261 году многие греки вспомнили о своих корнях. Многие интеллектуалы тогда стали вновь называть себя эллинами, а ведь когда-то это был синоним язычества. И все же это Палеологовское возрождение не было возвратом к античным идеалам прошлого. Стилистика совершенно не похожа на образцы западноевропейского Возрождения. Византийская культура никогда не пыталась преодолеть христианство во имя Античности, никогда не пыталась конфликтовать с Церковью. Для нее все-таки по-прежнему главным сюжетом была непостижимая глубина внутреннего человека, его таинственная душа, созданная по образу и подобию Божию.

Но справедливости ради надо сказать, что античное наследие стали активно использовать византийские богословы, особенно те мыслители, которые во время споров об унии познакомились с западной схоластической традицией, основанной на логике Аристотеля. Одним из таких знатоков античной философии был Варлаам Калабрийский, ученый монах, считавший именно рациональное мышление лучшим и единственно возможным путем богопознания. Он стал автором нескольких сочинений против латинян, в том числе против знаменитого филиокве, догмата об исхождении Святого Духа не только от Бога Отца, но и от Сына.

В 1330-х годах, после того как он встречался с римскими, то есть с католическими легатами для того, чтобы обсуждать вопрос о соединении Католической и Православной Церквей, Варлаам чувствовал себя большим человеком. Он чувствовал себя человеком, который может ставить какие-то значимые и, может быть, неудобные вопросы. И на волне этого чувства Варлаам встретил группу монахов, которые занимались исихастскими практиками.

Исихазм – это школа духовной практики, сформировавшаяся в глубокой древности среди монахов-отшельников. Само это слово значит «тишина», «молчание». Суть исихастского делания заключается в беспрестанном повторении умом и сердцем краткой так называемой Иисусовой молитвы: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного».

Для монахов того времени, XIV века, было характерно то, что они не только постоянно читали в своем уме Иисусову молитву, они делали это в специальной позе, так, что тело было закруглено и взор их упирался в их собственный пуп для концентрации внимания, чтобы взору не на что было отвлекаться.

Варлааму эта практика показалась смешной, но он понял, что монашеская традиция предлагает совершенно иной путь богопознания, никак не связанный с философским или научным, что, с его точки зрения, было одним и тем же – изучением Писания и святых отцов. И он начал расспрашивать монахов об этом делании.

И выяснилось следующее: исихасты утверждали, что в ходе повторения Иисусовой молитвы в этом специальном положении тела они видят некоторый свет, который считают божественным светом. Варлаам настаивал на том, что тот свет, о котором рассказывают исихасты, – о том, что они видят в результате практикования Иисусовой молитвы, – этот свет нельзя называть божественным и, скорее всего, это какой-то, может быть, даже бесовский свет. Так считал Варлаам.

Поэтому, добравшись до Константинополя, он обвинил исихастов не только в невежестве, но даже и в ереси, и подал в Синод Константинопольской Церкви жалобу с требованием осудить эту практику. Но в защиту монашества выступил Григорий Палама, бывший тогда игуменом одного из афонских монастырей.

Григорий Палама прежде всего был систематиком, собирателем и ревностным апологетом учения об энергиях Божиих, о том, что благодать Божия есть Его энергия, это есть само действие живого Бога, то есть – сам Бог. Благодать Божия есть сам Бог – это самое главное, что мы должны знать. То есть цель жизни духовной, как говорит Серафим Саровский, – это стяжание Духа Святого Божия через Его энергии.

Палама настаивает на том, что свет, который видят монахи-исихасты, – это тот же самый свет, который видели апостолы на горе Фавор, когда Христос явил им свою Божественность, и он является божественной энергией.

Созерцание этого света, согласно учению Григория Паламы, есть свидетельство соединения с Богом. Ведь раз Христос соединил в Себе божественное с человеческим, то тем самым Он проложил дорогу всем людям, открыл им эту возможность. Палама не был абсолютным новатором в этом вопросе. Он следовал той традиции, которую разрабатывали еще Максим Исповедник и Симеон Новый Богослов.

Теозис – это, в общем-то, суть византийского богословского учения. В византийском богословии много сути, но это такая центрирующая точка для него. Обычно говорят, что есть такой принцип, который называется tantum – quantum, это латинские слова, или «насколько – настолько», если говорить по-русски. А если прилагать это к теме теозиса, то эта формула звучит так: «Насколько Бог воплотился, настолько человек должен обожиться».

В ходе дискуссии между Варлаамом и Григорием стало ясно, что речь идет не просто о конкретной практике. Вопрос был гораздо серьезнее. В чем смысл жизни христианина? Можно ли добиться встречи с Богом не после смерти, а здесь, на земле? И если для Варлаама ответ на этот вопрос был однозначно отрицательным – встреча с Богом возможна только после смерти, – то Григорий Палама отвечал: «Встретить Бога в земной жизни не только можно, но и нужно».

И вот эта интуиция теозиса предполагает, что и христианин, соединяясь с Богом, начинает обладать не только человеческими, но и божественными свойствами. На этом построено православное понимание святости и чудотворения, поскольку чудотворение – это божественное свойство, это как бы некоторое преодоление естественных законов сотворенного мира.

Григорий Палама в своих «Триадах» в защиту исихастов показывает, что в этой жизни можно обрести обожение лишь души, включая все уровни, – и ум, и эмоции, – и некоторые избранные святые достигали такого состояния и даже укоренялись в нем.

Первый публичный диспут между Варлаамом и Григорием прошел в Святой Софии в 1341 году. В этом же году здесь на поместном Константинопольском Соборе учение Григория Паламы о божественных энергиях, нетварном фаворском свете и теозисе, то есть обожении человека, было признано православным. Однако нужно понимать, что эти сложные догматические вопросы XIV века не были новаторством. Это был древний опыт Церкви, который пока еще не имел богословского осмысления. Но в святоотеческом наследии египетских, палестинских, византийских монахов мы можем встретить примеры созерцания фаворского света, примеры теозиса. За тысячу лет до этого спора Григория и Варлаама святитель Афанасий Великий уже сказал: «Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом по благодати». И вот теперь настало время этот опыт выразить на языке догматики. И еще очень важно понимать, что православное богословие не только очень практично по своему характеру, оно еще очень антропоцентрично. Точные богословские формулировки ему нужны не столько для того, чтобы сказать нечто точное о Боге – что мы вообще можем сказать о Боге точного? Точные богословские формулировки нужны, чтобы не лишить человека того дара, той возможности, что дает ему Бог. И вот теозис, обожение – это и есть такая возможность, возможность еще здесь, на земном пути, встретить Бога, увидеть Его свет и самому стать этим светом. Наверное, поэтому на иконах, фресках и мозаиках палеологовской эпохи так сияют нимбы и лики. Однако очень важный вопрос: почему все эти споры возникли именно в XIV веке?

В это время в христианской культуре и на Западе, и на Востоке во главу угла встал вопрос о человеке. Где границы человеческих возможностей? Что является смыслом человеческого бытия? Европейская схоластика видела силу человека в его разуме, считала разум главным даром Бога человеку. Именно с его помощью западные богословы считали возможным приблизиться к Богу. Исихасты же отвечали: разум – не главное. Главное – та возможность, которую дал человечеству Христос, соединение с Богом, и для этого нужен не только разум, но в первую очередь вера и молитва. Этот вопрос оказался для византийцев важнее, нежели все политические интересы.