Игорь Патанин – Обломки непрожитой жизни (страница 2)
Подумал, что надо бы помыться, побриться. Привести себя в человеческий вид, изобразить нормальность. Но одна мысль о холодной ванной комнате, о ржавой воде из крана, о необходимости смотреть на себя в зеркало – и силы закончились, не начавшись.
Зашел в центральный зал «Медвежьего угла». Сел на диван – единственный удобный во всем доме. Продавленный, но еще помнящий форму тела. Как старый пес, который уже не может служить, но еще готов подставить бок для поглаживания.
Голова кружилась сильнее. Неприятно, тревожно. Словно мир решил сменить ось вращения, а его забыли предупредить. Сердце то замирало, делая паузы между ударами, то начинало колотиться часто-часто, навёрстывая. Может, давление? Тонометр был где-то в материнской комнате, но идти туда, видеть ее вещи, вдыхать остатки ее запаха – выше сил.
Позвонить друзьям? Сказать, что плохо себя чувствует? Нет, глупо. Перед праздником у всех дела, хлопоты, подготовка. Не хочется быть обузой.
Решил прилечь. Поднялся с дивана – и тут волна дурноты накрыла по-настоящему. Не просто головокружение – мир превратился в карусель, запущенную на полную скорость. В глазах потемнело, края зрения заволокло черной пеленой. Пол качнулся, уходя из-под ног, как палуба корабля в шторм. Схватился за спинку стула, стоявшего рядом, вцепился побелевшими пальцами. Постоял, пережидая. Медленно, нехотя мир вернулся на место. Отпустило, но тревога осталась – липкая, холодная, забирающаяся под кожу.
Решил вернуться на диван. Но сначала нужно собак покормить. Они терпеливые, но не железные.
Пошел к двери, и тут собаки за ней заскулили – не привычно, требовательно, а тревожно, тонко. Почуяли неладное. Умные псы, все понимают без слов. Чувствуют то, что человек старается не замечать.
Остановился в дверях, держась за косяк. Лег на диван. Лежал, считал вдохи-выдохи, как учила мама в детстве, когда он боялся темноты. «Считай дыхание, Сашенька. Раз – вдох, два – выдох. Мир никуда не денется».
На пятидесятом вдохе стало легче. На сотом решил, что пора вставать – собак все-таки покормить надо. Они с утра еще не ели, ждут.
Встал осторожно, проверяя каждое движение. Вроде нормально. Земля тверда, стены вертикальны. Дошел до кухни медленным шаркающим шагом старика. Достал миски – эмалированные, с отбитыми краями, помнящие лучшие времена. Поставил на стол.
И тут комната качнулась снова. Сильнее, решительнее, окончательно. Как будто невидимый великан взял дом и тряхнул, проверяя на прочность.
Телефон в кармане. Пальцы не слушались, дрожали, промахивались мимо кнопок. Набрал 103.
– Скорая слушает.
– Мне плохо… Головокружение сильное, сердце…
– Возраст?
– 48.
– Адрес?
Продиктовал, запинаясь. Язык был ватным, чужим. Женский голос монотонно задавал вопросы – хронические заболевания, аллергии, принимаемые препараты. Он отвечал механически, держась свободной рукой за край стола, чувствуя, как дерево крошится под пальцами – старое, трухлявое, как все в этом доме.
– Бригада выедет в порядке очереди. Ожидайте.
– А примерно когда?
– В течение часа. Сегодня много вызовов.
Праздник. Конечно, много вызовов. Пьяные драки, обострения, одинокие старики с сердечными приступами.
Положил трубку. Час. Надо продержаться час. Скорая придет, отвезут в больницу, там капельницы, уколы, дежурные фразы врачей. Может, даже полегчает. А может…
Собаки за дверью заскулили громче. Миски все еще стояли пустые на столе. Обвинение. Укор.
Потянулся за пакетом с кормом на верхней полке.
И мир взорвался.
Не снаружи – изнутри головы. Белая вспышка, ослепительная, всепоглощающая. Потом темнота, накатывающая волнами. Мир качнулся, уплыл куда-то вбок, завертелся каруселью.
Он даже не понял, что падает – просто в какой-то момент пол оказался очень близко, несущимся навстречу с пугающей скоростью.
Удар. Висок встретился с углом стола – коротко, хрустко, окончательно. Вспышка боли, яркая как фейерверк. Потом пол – холодный, жесткий, последний.
Кровь сразу, много. Горячая, почти обжигающая на фоне холодного кафеля. Растекается по грязному полу, находит дорожки между плитками, рисует абстрактные узоры. Красиво, почти художественно. Мама бы заставила отмыть. «Сашка, что за свинарник! Немедленно убери!»
Попытался встать – тело не слушалось. Предатель. Бросило в самый важный момент. Только лежать и смотреть, как красное расползается по трещинам, как река находит русло.
Телефон выпал, лежит в метре. Экран светится – кто-то еще отвечает на новогоднее поздравление. Не дотянуться. Попробовал подползти – голова взорвалась болью, такой, что потемнело в глазах. Остановился, замер.
Собаки за дверью заходились лаем, потом воем. Чуют кровь, чуют беду. Умные псы, преданные. Единственные, кто будет по-настоящему горевать. Кто их кормить будет?
Время текло странно. То медленно, как патока в холодный день, то рывками, пропуская целые куски. Сколько прошло – пять минут? Десять? Полчаса? Скорая где-то едет по праздничным пробкам Бишкека. Или стоит, пропуская кортежи важных людей. Или вообще забыла про вызов – мало ли пьяных в праздник падает, кто их всех запомнит.
И тут, на грани между явью и забытьем, началось странное.
Сознание дробилось, расщеплялось, как свет через призму. Он видел себя со стороны – крупный мужчина в старом свитере лежит в луже крови на кухне заброшенного дома. Нелепо, жалко, окончательно.
Видел сверху, с высоты птичьего полета – три дома на участке, как три надгробия. Три эпохи неудавшейся жизни. Три попытки, три провала.
Видел изнутри – сердце сбивается с ритма, пропускает удары, делает длинные паузы. Кровь не доходит до мозга, кислород заканчивается. Системы отключаются одна за другой, как огни в покидаемом доме.
И еще видел «других себя». Множество версий, развилки судьбы.
Вот тот, кто не упал, дождался скорой стоя.
Вот тот, кто вовремя обратился к врачу, лег в больницу неделю назад.
Вот тот, кто женился на Карине, растит детей.
Вот тот, кто уехал в Россию, построил карьеру.
Вот тот, кто продал «Медвежий угол» вовремя, не держался за иллюзии.
Все они смотрели на него с любопытством энтомологов, разглядывающих редкий экземпляр. Как на того, кто выбрал самый странный путь из всех возможных. Самый тупиковый.
– Пора платить по счетам, – сказал кто-то знакомый. Голос шел отовсюду и ниоткуда.
И он вспомнил.
Больница. Двадцать восемь лет назад. Операционный стол, яркий свет ламп, лица в масках. Прободная язва, реанимация, критическое состояние.
Белый коридор. Не больничный – другой. Бесконечный.
– Хочу жить.
– Зачем тебе жить?
– Чтобы заботиться о матери. Она столько горя видела, она не заслужила потерять еще и меня. Буду заботиться о ней всю жизнь. До конца.
Мать умерла год назад. Девятого ноября. Тихо, во сне.
Сделка выполнена. Контракт закрыт. Долг оплачен.
Значит, пора.
Закрыл глаза. Открыл.
Кухня была полна людей – прозрачных, светящихся изнутри мягким светом. Все, кого знал, любил, терял.
Мама у плиты, молодая, красивая, в том платье в горошек, которое он помнил с детства. Помешивает что-то в кастрюле, оборачивается, улыбается.
Отец разливает водку по стопкам – крепкий, здоровый, без следов болезни, которая его убила.
Света смеется в углу – звонко, заразительно, как смеялась до того, как заболела.
«Медвежий угол» во всей красе вокруг них – но не реальный, а идеальный. Полный, шумный, живой. Каким он был в лучшие дни, каким остался в памяти.
– Это смерть? – спросил у мамы.
– Это переход, сынок. Из одной комнаты в другую.
– А я могу остаться?
– Можешь. Но там, – она кивнула куда-то за пределы видения, в белый свет за окнами, – тебя еще ждут. Много кто ждет. Может, стоит попробовать?