Игорь Патанин – Обломки непрожитой жизни (страница 4)
– Фамилия?
– Ткаченко.
– В третью палату. Переоденьтесь, ложитесь на койку. Врач придёт, когда наступит ваша очередь.
Палата на шесть коек. Пять уже заняты. Женщины молча готовились к процедуре, каждая была погружена в свои мысли. Только одна, та самая девчонка, плакала в подушку – тихо, сдавленно. Страх? Обида? Да кто знает чужую боль?
Людмила разделась, сложила одежду на тумбочку. Надела больничную рубашку – застиранную, с чужими пятнами. Легла на скрипучую койку. Потолок такой же, как дома, – белый, с трещинами. Только здесь трещина в углу похожа на молнию. Или на разбитое сердце. Или на дерево без листьев – как захочешь, так и увидишь.
В коридоре раздавались шаги и голоса. Врачи по очереди обходили палаты. Скоро дойдёт и до них. Скоро всё закончится.
И тут началось.
Боль пронзила живот – не тянущая, как при месячных, не ноющая, как при расстройстве. Острая, яркая, живая. Будто кто-то внутри бьёт кулаками по стенкам матки, рвётся наружу, протестует: «Не смей! Я хочу жить!»
Схватилась за живот, согнулась пополам. Ещё удар. Сильнее. Отчаяннее. Словно маленький человечек внутри неё боролся за жизнь с яростью загнанного зверя. С той же яростью, с какой она сама когда-то боролась за жизнь дочерей.
– Что с вами? – встревожилась соседка по койке, полная женщина с добрым лицом.
Людмила не могла ответить. Перед глазами плыли радужные круги. В ушах звенело, как после удара в колокол. А внутри бушевала настоящая буря. Это был не просто протест плоти – это была воля к жизни, чистая, неукротимая, первобытная.
Вскочила с койки. Босые ноги на холодном линолеуме. В одной рубашке, с растрепанными волосами. Мимо удивлённых медсестёр – «Женщина, вы куда?!» Мимо очереди страдалиц. К выходу, на улицу, прочь от запаха смерти.
Февральский мороз обжёг кожу, как пощёчина. Снег под босыми ногами – жгучий, колючий. Но она не чувствовала холода. Только биение внутри – упрямое, отчаянное, победное. «Я буду жить, слышишь? Буду!»
Кто-то накинул ей на плечи пальто – её собственное, кто-то из медсестёр догнал её. Кто-то участливо спрашивал, что случилось, не нужна ли помощь. Она молчала. Стояла босиком на грязном больничном крыльце, снег таял под ногами, превращаясь в лужи, и впервые за много лет молилась. Не умела толком – после смерти дочерей не верила в Бога. Просто просила кого-то там, наверху, если он есть: «Дай ему шанс. Дай мне сил». Дай нам время. Я больше ни о чём не прошу.
– Женщина, вы же простудитесь! Вернитесь в палату! – медсестра потянула её за рукав.
Покачала головой. Надела пальто как следует, застегнула пуговицы дрожащими пальцами. Нашла в кармане запасные носки – предусмотрительно положила их, зная, что в больнице холодно. Натянула прямо на мокрые ноги. Сунула ноги в сапоги.
– Я пойду.
– Но вы же не прошли процедуру! У вас же направление…
– И не пройду. Порвите направление.
Шла домой пешком. Долго, через весь город. Ноги промокли насквозь, пальцы онемели от холода. Но с каждым шагом удары внутри становились тише, спокойнее. Будто маленький боец понял, что битва выиграна. Мама сдалась. Будет жить.
Дома рухнула на кровать, не раздеваясь. До вечера спала тяжёлым сном без сновидений. А потом приснился мальчик лет пяти с серьёзными серыми глазами. Он стоял и смотрел на нее укоризненным взглядом:
– Мама, почему ты чуть не убила меня?
А она не знает, что ответить. Как объяснить ребёнку, что такое взрослый страх? Как рассказать о двух маленьких гробах, о ночах в больнице, о словах «мы сделали всё, что могли»?
Николай пришёл вечером и увидел её в постели:
– Ну что? Всё?
– Нет. Не смогла.
– Как это не смогла? – удивился он, но осекся, увидев выражение её лица.
– Не смогла, и всё. Он… он хочет жить, Коля. Так хочет, что даже больно. Будем рожать.
Муж сел рядом и взял её холодные руки в свои:
– Люда, ты уверена? Ты же боялась, даже меня убедила. А если снова… – в его голосе слышится тот же страх, что и в её.
– Только не снова. Этот выживет. Я знаю.
– Откуда знаешь?
Не могла объяснить. Просто чувствовала каждой клеткой – этот ребенок особенный. Не потому что желанный – нет, если честно, совсем не ждали, не хотели. Но он сам себя отстоял. Заставил мать бежать из больницы босиком по февральскому снегу. Такие не сдаются просто так.
Беременность дальше протекала на удивление легко. Токсикоз прошёл к концу первого триместра, появился аппетит – ела за двоих. Даже внешне изменилась – посвежела, помолодела. Соседки шептались: «Смотри-ка, Людка-то расцвела. Может, мальчик будет?» Живот рос, а вместе с ним росла странная уверенность – всё будет хорошо. Не как раньше. По-другому.
В памяти вдруг всплыла история трёхлетней давности. Они с Николаем были в экспедиции на Иссык-Куле. К вечеру мужики принесли добычу – ощипанных птиц.
– Смотри, Люда, ребята фазанов подстрелили! Будет ужин что надо!
Тогда она расхохоталась до слёз:
– Коля, да это же куры! Обычные деревенские куры! Вон и перья белые, и гребешок остался!
– Тише ты! – зашипел муж, но в глазах у него плясали черти. – Сказано – фазаны, значит, фазаны. Не порть людям аппетит.
Потом всю ночь смеялись у костра, вспоминая «фазанов». Впервые после смерти девочек смеялись по-настоящему – до слёз, до боли в животе. В тот момент казалось, что всё наладится, всё будет хорошо. И сейчас то же чувство. Предчувствие счастья.
Света поначалу дулась – в четыре года она уже ревновала к будущему ребёнку. Потом заинтересовалась:
– Мам, а можно я сама выберу имя?
– Давай выберем вместе. Если девочка – Надежда.
– А если мальчик?
– Александр. В честь дедушки.
Дед Александр погиб в сорок втором под Сталинградом. Людмила его не помнила – родилась после войны. Но мать рассказывала: хороший был человек. Трудолюбивый, непьющий, детей любил. В последнем письме с фронта писал: «Береги себя, Маруся. Если не вернусь – расскажи детям, что папка за них воевал». Не вернулся. Может, имя поможет. Может, защитит.
Рожать поехала седьмого августа, в самую жару. Термометр показывал тридцать восемь в тени. Схватки начались ночью – сначала слабые, потом сильнее. Разбудила Николая:
– Пора.
– Может, скорую вызвать?
– Не надо. Сами доедем. Спокойнее будет.
В роддоме дежурила та самая врач из консультации. Узнав Людмилу, усмехнулась – нехорошо, с подтекстом:
– Надумала всё-таки родить?
– Это он сам надумал.
– Ну-ну. Посмотрим, что ты надумал.
Роды были тяжёлыми. Десять часов мучений. Крупный ребёнок – почти четыре килограмма. Шёл неправильно, застрял. Врачи переглядывались и перешёптывались. Людмила слышала обрывки фраз: «Кесарево надо… уже поздно… будет гипоксия… рискованно…»
– Режьте, – прохрипела она между схватками. – Делайте что угодно, только бы он был жив.
Но обошлось без кесарева сечения. На последнем издыхании, когда сил уже не осталось, ребёнок вдруг развернулся и пошёл. Будто понял – пора, мама больше не может.
Мальчика вытащили посиневшим, с обвитой вокруг шеи пуповиной. Молчал. Медсестра шлёпнула его по попке – тишина. Ещё раз, сильнее – молчит. Врач покачала головой и потянулась за кислородной маской.
И тут – крик. Не писк новорождённого котёнка, а полноценный рёв возмущённого человека. Оглушительный, требовательный. Мол, что вы со мной делаете, какого чёрта так долго?
– Живой! – Людмила заплакала от облегчения. – Покажите его!
Поднесли. Красный, как варёный рак. Сморщенный, недовольный всем на свете. Но живой, дышащий, орущий. Глаза открыл – смотрит серьёзно, внимательно. Будто изучает ту, что чуть не лишила его жизни, но в последний момент передумала. Будто запоминает – на всякий случай.
– 3800, 54 сантиметра. Богатырь у вас, мамаша, – медсестра взвешивала и измеряла ребёнка. – Как назовёте?
– Александр, – прошептала Людмила. – Сашенька.
Первые дни боялась отходить от кроватки. Вставала по десять раз за ночь – проверить, дышит ли. А вдруг перестанет, как тогда, с первой Светой? А вдруг синдром внезапной детской смерти – читала о таком в медицинском справочнике.
Но Сашка дышал ровно и глубоко. Ел с аппетитом – присасывался к груди так, что было больно. Кричал громко и требовательно – есть, пить, менять пелёнки, просто так, для порядка. Жизнь в нём бурлила, требовала выхода, рвалась наружу.