Игорь Патанин – Медвежий угол (страница 7)
– Бухгалтер растёт, – смеялся Николай, заглядывая в тетрадь. – Смотри, запутаешься в своих долгах!
– Это не долги, пап. Это… инвестиции.
– Во что инвестиции? – удивился отец.
– В людей. В друзей. В будущее.
Странные слова для двенадцатилетнего мальчика. Но время менялось. Дети взрослели быстрее, понимали больше, видели дальше.
К концу восьмидесятых в воздухе запахло переменами. Перестройка, гласность, новое мышление. По телевизору говорили немыслимое ещё пару лет назад. Взрослые спорили на кухнях до хрипоты. Дети слушали, делали выводы.
– Мам, а правда, что теперь можно будет своё дело открыть? – спросил Сашка после очередных новостей.
– Говорят, можно. Кооперативы разрешили.
– Это как магазин свой?
– Вроде того. Только не государственный, а частный.
– Значит, можно будет продавать что хочешь? По своим ценам?
– Наверное… А что ты задумал?
Сашка не ответил. Но Людмила видела – в голове сына уже вертелись планы, считались варианты, строились схемы. Он всегда был таким – видел возможности там, где другие видели проблемы.
Тринадцатый день рождения отметили скромно. Торт «Наполеон», который Людмила пекла полдня. Тринадцать свечей. Небольшие подарки – книга, новые кроссовки. Света приехала с подругой – уже взрослой, студенткой.
– Загадывай желание, мелкий!
Сашка закрыл глаза, замер на секунду и одним выдохом задул все свечи. Что загадал – не сказал. Но Людмила догадывалась. Не игрушки. Не велосипед. Не магнитофон, как у соседского Витьки. Что-то большее. Что-то, связанное с тем будущим, которое он уже начал строить в своей голове.
Вечером, когда гости разошлись, сели вдвоём на кухне. Николай уже спал – устал после смены на турбазе.
– Мам, я хочу учиться.
– Так ты и учишься. В школе.
– Нет, не так. По-настоящему. Экономике, бизнесу, коммерции.
– Откуда ты такие слова знаешь?
– Книжки читаю. В библиотеке есть переводные. Про то, как в Америке бизнес ведут.
– Америка далеко, сынок. У нас всё по-другому.
– Уже не по-другому, мам. Всё меняется. И я так же хочу.
Людмила смотрела на сына – ещё мальчика, но уже со взглядом взрослого человека. Того, кто точно знает, чего хочет от жизни.
– Учись, – сказала тихо. – Только помни – я тебя не для денег рожала. Для счастья рожала.
– Я знаю, мам. Но разве можно быть счастливым, когда денег нет? Когда друзьям помочь нечем?
На это ответить было нечего. Людмила обняла сына, прижала к себе. Еще пахнет детством – молоком и печеньем. Но уже чувствуется сталь внутри. Та самая, что помогла ему пробиться в жизнь тринадцать лет назад.
– Иди спать, философ. Завтра в школу рано.
– Мам… Спасибо.
– За что?
– За то, что не сделала аборт. За то, что дала шанс.
Людмила замерла. Откуда он знает? Никогда же не рассказывали…
– Света проболталась, – объяснил Сашка, видя ее растерянность. – Давно еще. Не переживай, я не в обиде. Наоборот – горжусь. Не каждый может сказать, что сам выбрал свою жизнь.
Ушел спать, оставив мать сидеть в оцепенении. Вот так, в тринадцать лет, между делом, сообщил, что знает самую страшную тайну. И не осудил. Понял. Принял.
Ночью Людмила долго не могла заснуть. Думала о том, каким вырастет ее мальчик. Что ждет его в этой новой жизни, которая начиналась на обломках старой? Справится ли? Не сломается?
За стеной слышалось ровное дыхание сына. Спит спокойно. Уверен в себе, в своих силах, в своем праве на место под солнцем.
Нежеланный ребенок, который стал самым желанным. Случайность, которая оказалась закономерностью. Маленький боец, готовящийся к большим сражениям.
Время покажет, чем обернется эта готовность. Но пока – пусть спит. Пусть растет. Пусть мечтает о бизнесе, деньгах, успехе.
Главное – он есть. Живой, здоровый, целеустремленный.
Ее Сашка. Тот, кто сам выбрал родиться.
И теперь выбирает, как жить.
Глава 2: «Первая свобода»
Урок алгебры тянулся бесконечно. Марья Ивановна выводила на доске формулы, мел противно скрипел, оставляя белую пыль на чёрной поверхности. За окном март обещал весну, но не торопился её принести – голые ветви тополей царапали серое небо, а в воздухе всё ещё чувствовался привкус зимнего холода.
Сашка сидел на предпоследней парте у окна – любимое место всех мечтателей и бездельников. Тетрадь открыта для вида, но вместо формул – собственные расчёты.
Его пальцы сами собой выводили цифры. Сердце билось чаще – не от страха, а от азарта. Это было похоже на решение задачи, только задача эта была настоящей, не школьной.
– Ткаченко! Повтори, что я сейчас сказала!
Сашка вздрогнул так резко, что локоть соскользнул с парты. Марья Ивановна стояла прямо перед ним и постукивала указкой по ладони – ритмично, угрожающе. Классический приём – подкрасться и застать врасплох. Запах её духов – дешёвых, приторно-цветочных – ударил в нос.
– Вы говорили про… дискриминант? – Во рту мгновенно пересохло.
– Я говорила о твоём наглом поведении! Собирай вещи и марш к директору!
Класс замер. Кто-то хихикнул – нервно, быстро. Сашка уже тянулся к портфелю, когда раздался спасительный звонок – пронзительный, резкий, самый прекрасный звук на свете.
Марья Ивановна махнула рукой – мол, в следующий раз не отвертишься – и пошла собирать свои бесконечные тетрадки. Сашка выдохнул. Ладони были влажными.
На перемене у окна в конце коридора собралась обычная компания. Здесь всегда пахло табаком – кто-то из старшеклассников курил в туалете этажом выше, и дым тянуло сквозняком. Витька Косой прислонился к батарее – она шипела и булькала, отдавая последнее тепло. Серега по прозвищу Профессор (за очки) листал учебник физики. И новенький – Андрюха из параллельного класса, в модных «варенках» и с гелем в волосах.
У Андрюхи в руках было сокровище – жвачки в яркой обёртке. Даже сквозь бумагу чувствовался сладковатый химический запах – запах Запада, запах другой жизни.
– Смотрите, – Андрюха важно разворачивал упаковку, и обёртка хрустела под пальцами. – «Турбо». С вкладышем!
Вкладыш оказался машинкой – красным «Феррари» на чёрном фоне. Ребята передавали его из рук в руки с таким благоговением, будто это была фотография обнажённой женщины, а не картинка с тачкой. Глянцевая поверхность отражала свет из окна.
Андрюха достал из кармана ещё одну. Это была Wrigley's Spearmint. Мятная. Зелёная упаковка казалась невероятно яркой на фоне серых стен коридора.
– Где взял? – Сашка старался говорить равнодушно, но внутри у него всё кипело. Пульс стучал в висках. Это же готовый товар. Это же деньги.
– На Ошском. Там продают челы. Пачка – рубль.
Рубль за пачку. В пачке пять пластинок. Значит, можно продавать по тридцать копеек за штуку и всё равно оставаться в плюсе. А если найти место, где берут оптом…
Расчёты сами собой складывались в голове. Сашка почувствовал, как по спине пробежала дрожь – не от холода, а от предчувствия. Это был шанс. Настоящий шанс.
До конца уроков Сашка досидел с трудом. На последнем уроке физики – живот действительно скрутило от волнения – он сказался больным. Анна Петровна посмотрела на него внимательно, прищурилась, но отпустила. Вместо того чтобы пойти домой, он направился к остановке троллейбуса.
Ошский базар находился на другом конце города. Сорок минут в душном троллейбусе, набитом бабушками с авоськами. Пахло потом, дешёвыми духами, луком и чем-то кислым – то ли забродившим соком, то ли несвежей одеждой. Пол был липким от грязи. Троллейбус раскачивался на поворотах, и Сашку прижимало к чьим-то бокам, спинам, сумкам.
На нём были единственные приличные джинсы – подарок родственников на прошлый день рождения. Ткань натирала в паху – он уже вырос из них, но других не было. В кармане – пятнадцать рублей. Все сбережения за два года. Купюры были мятые, затёртые. Откладывал на велосипед «Кама», но велосипед подождёт.
Ошский встретил его как удар в лицо.