Игорь Патанин – Медвежий угол (страница 8)

Шум накрывал волной – гул голосов, лай собак, треск мотоциклов, крики продавцов. Запахи шли слоями: сначала пряности – корица, кумин, что-то острое и незнакомое; потом жареное мясо – дым от мангалов щипал глаза; под ними – сладость гниющих фруктов, бензин, выхлопные газы, запах немытых тел и дешёвой китайской синтетики. Всё это смешивалось в густой коктейль, от которого кружилась голова.

Огромный муравейник, где торговали всем – от китайского ширпотреба до краденых автозапчастей. Сашка нырнул в эту толпу, стараясь выглядеть уверенно, но плечи сами собой поднялись к ушам. Пятнадцатилетний пацан в мире взрослых торговцев. Его толкали, обходили, не замечали.

Первый час бродил как слепой котёнок. Ряды с одеждой – китайские спортивные костюмы и джинсы свисали с прутьев, как флаги. Ряды с продуктами – специи горкой на мешковине, сухофрукты в деревянных ящиках (пальцы продавца, покрытые сахарной пылью, выуживали курагу), корейские салаты в эмалированных мисках – морковь ярко-оранжевая, блестящая от масла. Видеокассеты с пиратскими копиями американских боевиков – «Рэмбо», «Терминатор», «Кровавый спорт» – лежали штабелями в картонных коробках. На плакатах Сталлоне целился из гранатомёта.

Но жвачек не было.

Нашёл только к обеду, когда ноги уже гудели, а в животе сосало от голода. Небольшая точка между мясными рядами и хозяйственными товарами. От мясных рядов тянуло кровью и свежими тушами. Сашка зажал нос и подошел ближе. Мужик лет тридцати в кожаной куртке раскладывал товар – жвачки «Турбо», «Love is», «Дональд». Руки у него были крупные, на пальцах золотые перстни. Рядом крутился второй, помоложе, в спортивном костюме, с сигаретой в зубах.

– Сколько? – Сашка старался, чтобы голос не дрожал, но он всё равно срывался на последнем слоге.

Мужик поднял глаза. Оценил. Взгляд был цепким, как у мясника, выбирающего тушу.

– Пачка Wrigley's Spearmint – рубль двадцать. Бери десять, отдам по рублю. Те, что с вкладышами, тоже по рубль двадцать, но за штуку.

Дороже, чем говорил Андрюха. Но всё равно выгодно. Сашка полез за деньгами, пальцы нащупали мятые купюры в кармане, и тут услышал разговор продавцов.

– Батя сказал, что в следующий раз привезут два ящика, – младший закурил, чиркнул спичкой. – Если быстро раскупят, может, ещё подкинут.

– Да куда ещё больше-то? – старший махнул рукой. На запястье блеснул массивный браслет. – И так весь угол у складов забит. Узбеки жалуются, что мы весь рынок заняли.

– Пусть жалуются. Наша точка, наши правила.

Склады. Угол. Правила. Сашка мотал на ус, делая вид, что разглядывает жвачки. Сердце колотилось так, что, казалось, они должны услышать. Купил пять пачек для отвода глаз – отсчитал шесть рублей, руки слегка дрожали – и пошёл дальше. Но теперь с конкретной целью.

Склады нашлись за мясными рядами. Длинные ангары из ржавого гофрированного железа, у каждого – своя охрана. Сашка сел на деревянные ящики неподалёку – доски были шершавые, занозистые —сделал вид, что завязывает шнурки. И стал ждать.

Солнце припекало затылок. Время тянулось вязко. Сашка следил за входом в третий ангар, стараясь не привлекать внимания. Мимо проходили грузчики с тележками, кто-то ругался по-кыргызски, где-то лаяла собака.

Через час появился младший продавец. Зашёл в третий ангар, вышел с коробкой. В коробке – те самые жвачки, целыми блоками. Сашка подождал, пока он скроется за поворотом, и направился к ангару. Во рту снова пересохло. Ладони вспотели.

У входа – амбал в камуфляже. Небритый, со шрамом на щеке. Даже за несколько метров от него разило табаком и чесноком.

– Чего тебе, пацан?

– Жвачки… оптом хотел… – Голос предательски сел. Сашка сглотнул, прочистил горло.

– Мелкий ещё, оптом брать. Вали отсюда.

Но тут из ангара вышел мужчина в дорогом костюме. Лет сорока, восточная внешность, золотой зуб сверкнул, когда он улыбнулся. Костюм сидел идеально – импортный, не советский ширпотреб. Пахло дорогим одеколоном – терпким, древесным.

– Что за шум?

– Да вот, мелкий приперся. Жвачки оптом хочет.

Мужчина оглядел Сашку с головы до ног. Взгляд был цепким, оценивающим – как покупатель оценивает товар. Сашка выдержал этот взгляд, хотя внутри всё сжалось в комок.

– Сколько лет?

– Пятнадцать.

– Врёшь. Максимум четырнадцать.

– Пятнадцать! – Сашка выпрямился, стараясь казаться выше. Спина напряглась.

– Деньги есть?

– Десять рублей.

Мужчина усмехнулся. Золотой зуб снова блеснул.

– Десять рублей – это не опт, пацан. Это так, семечки. Но… – он прищурился, – глаза у тебя правильные. Голодные. Ладно, заходи.

Внутри ангара стоял запах картона, пыли и чего-то сладкого – шоколада, наверное. Коробки до самого потолка. Жевательные резинки, шоколадки, сигареты. Рай для контрабандистов. Свет падал через грязные окна под потолком – мутные полосы в пыльном воздухе. Было прохладно после уличной жары, и Сашка почувствовал, как по рукам пробежали мурашки.

– Меня зовут Рафик. Фамилия Мамедов, если что. Запомнил?

– Запомнил.

– На твои десять рублей я дам тебе двадцать пачек. По полтиннику. Это мой подарок. Или штучно, которые с картинками. Продашь – приходи. Но условие: торговать будешь не здесь. Найди свою точку. Понял?

– Понял.

– И ещё. Попадёшься – меня не знаешь. Спросят, где взял, – купил у пацанов на улице. Ясно?

– Ясно.

Рафик достал из кармана пачку «Мальборо», закурил. Дым пополз к потолку. Он смотрел на Сашку сквозь этот дым – оценивающе, но уже не враждебно.

– Иди сюда.

Сашка подошёл. Рафик кивнул на коробки:

– Выбирай. Десять пачек мятных и десять штучных. И запомни, пацан: в этом бизнесе главное – не жадничай. Жадность убивает быстрее ментов.

Домой Сашка летел как на крыльях. Десять пачек Wrigley's Spearmint и десять жвачек с вкладышами лежали в пакете, и пакет оттягивал руку приятной тяжестью. Если всё продать, выручка составит двадцать рублей. Десять – чистая прибыль. За один день!

В троллейбусе он прижимал пакет к груди, боясь, что кто-то вырвет. Сердце всё ещё колотилось – не от страха, а от ликования. Он сделал это. Нашёл поставщика. Договорился. Теперь дело за малым – продать.

Дома первым делом спрятал товар под кровать – засунул в самый дальний угол, за коробки со старыми учебниками. Потом вымыл руки – они пахли рынком— и сел обедать.

Мать поставила на стол вареную картошку и нарезанный дольками репчатый лук. До зарплаты ещё неделя, приходилось экономить. Картошка была рассыпчатая, с маслом – растительным, пахло им по всей кухне. Лук жёг глаза.

– Как в школе? – Людмила присела напротив. Лицо усталое – она весь день работала за швейной машинкой – очередной заказ от соседки. Под глазами залегли тени.

– Нормально, мам.

– Марья Ивановна звонила. Говорит, ты на уроках не слушаешь.

– Слушаю. Просто задумался.

– О чём же таком важном?

Сашка хотел рассказать. О жвачках, о бизнесе, о том, что скоро они заживут по-другому. Слова уже вертелись на языке. Но посмотрел на усталое лицо матери – на морщинки у глаз, на сухие потрескавшиеся губы – и промолчал. Пусть будет сюрприз. Пусть сначала увидит деньги.

На следующий день в школе началась тихая революция.

На первой перемене Сашка подошёл к Витьке Косому. Сердце билось часто, но руки были твёрдыми. Он достал пачку мятной жвачки – зелёная обёртка яркая, глянцевая – и протянул:

– Хочешь «Вригли сперминт»? Двадцать копеек.

– У тебя есть? – Витька не поверил. Уставился на пачку, как на привидение.

– Сколько хочешь.

Витька взял пачку, повертел в руках, понюхал – запах мяты пробился сквозь целлофан. Потом полез в карман за деньгами. Двадцать копеек легли на ладонь Сашки. Металл был тёплым от чужого кармана.

Первая продажа. Первые заработанные деньги.

К концу дня весь класс жевал жвачку от Сашки. Даже девчонки покупали – «Love is» с романтическими картинками. Вкладыши передавали из рук в руки, девчонки хихикали, читая надписи. На переменах к Сашке выстраивалась очередь. Выручка – четыре рубля. Звонкие монеты тяжело оттягивали карман.

Но на последнем уроке случилось неизбежное.

Завуч Раиса Павловна – железная леди местного образования – вошла в класс, как танк. Тяжёлая поступь, лицо каменное.

– Ткаченко! Ко мне!

В кабинете завуча пахло валерьянкой и старыми бумагами – затхлый запах советских канцелярий, где бумаги лежат годами. На столе стояла грязная чашка с остатками чая, на блюдце крошки от печенья. Раиса Павловна села в кресло – оно скрипнуло под её весом – и сложила руки на столе.