Игорь Осипов – Они не те, кем кажутся (сборник) (страница 42)

– Откуда я знаю, если никто не пробовал?

– Попробуем, но сегодня поздно уже. Пока вот смог только своего старого знакомого Самарина найти и сюда вызвать. Ты же с ним приехал? Пойдем-ка, парень, со мной, в кабинете переночуешь.

Железная дверь защитит от некрупной твари – тут куда лучше, чем на платформе. Но стало стыдно перед самим собой: друг ушел в темноту даже без брони, а он будет прятаться? Инстинкт самосохранения подсказывал: сиди и не высовывайся, а Старому за его неустрашимость платят более чем щедро. И если пропадет он там, тебе-то что, подумаешь, знакомы немного – не родственник… Но Ершик уже обиделся на всех сразу, довольно-таки неуважительно хлопнув дверью, и тут же об этом пожалел, увидев серый мрак, еле различимые колонны по центру и палатки между ними, куда давно уже попрятались более осторожные люди. Теперь вот будет всю ночь дрожать, как мышиный хвост.

Ему казалось, что он уже вечность сидит между колонной и палаткой: ноги затекли, сумка с книгами на груди – ненадежная защита, но напрашиваться к кому-то в дом переночевать… После страшного туннеля, ведущего к Сухаревской, существа из плоти и крови уже не очень-то пугали, к тому же отсюда было слышно отдаленное эхо выстрелов: Старый и остальные сейчас всех мутантов перебьют, и на станцию никто не сунется. Хотя бы потому, что твари заняты, им не до людей. А если автоматный огонь, наоборот, выгонит их из депо прямо на станцию? Хоть бы охрану поставили! Теперь он точно знал, что выражение «кровь стынет в жилах» – не фигура речи. Да, ждать-то, оказывается, не так просто, и каждый далекий выстрел, громким хлопком вылетающий из жерла туннеля, казался последним. И если он последний, что же будет означать наступившая тишина? Что твари закончились? Или разведгруппа погибла вся до единого?

И если он так ждет возвращения малознакомого, в общем-то, человека, что же сейчас чувствует его мама? Натворил он дел со своим походом в Ганзу! Но рано или поздно это должно было произойти, успокаивал свою совесть Ершик, дети же не сидят рядом с родителями всю жизнь. А мама, наверное, считает, что для этого еще рано. И она, кажется, права… Черная тень за колонной даже отдаленно не напоминала человека.

Тень перемещалась осторожно, тоже с опаской. Мутант напоминал стоящую на задних лапах крысу, но скоро стало ясно, что шкура у него чешуйчатая, а не шерстяная, – спина и длинный хвост поблескивали в слабом свете далеких тусклых лампочек. Тварина больше походила на ящеров, какими их рисовали в книжках. Послышался тихий свист: существо втянуло воздух мокрыми, слизистыми ноздрями, приоткрыв пасть, чтобы лучше чувствовать запах. Зубы у него были острые, но небольшие. Ершик старался вообще не дышать и не моргать, сидел неподвижно с широко открытыми глазами – теперь, увидев врага, он, как ни странно, стал меньше его бояться, ожидание оказалось страшнее. Да и не такой уж он большой, мутант-то, головой потолок не подпирает. Тварь в полтора метра ростом кралась на задних лапах, укрываясь даже от самого слабого источника света, и глаза ее напоминали два черных круга, нарисованных по бокам головы. А лапы, похожие на тоненькие и слабые человеческие руки, то вытягивала вперед, будто двигалась вслепую на ощупь, то прижимала к телу, чтобы через секунду снова угрожающе пошевелить когтями. И каждый из них как лезвие, очень острое… Существо неожиданно оглянулось, щелкнуло челюстями над плечом: там виднелось что-то непонятное, но Ершик вспомнил знакомый предмет: такие же отполированные рукоятки прятались под курткой Старого, его ножи. Если ее можно ранить, то и убить можно? И он больше не мог не дышать – вдох вышел слишком громким, круглые черные глаза остановились на нем. Из туннеля показалась вторая тень, и Ершик отчего-то спокойно подумал: сейчас сожрут, но приготовился выскочить у них из-под носа, пусть только побегут! Но вместо этого он услышал хруст, и тварь ткнулась склизким носом в мраморный пол. Второй нож вошел точно между выпуклым черепом и костлявым хребтом.

– Девятый, сука… – Старый извлек оба лезвия, срезал одним движением тонкий морщинистый хвост и повесил его на пояс. Ершик посмотрел на залитые кровью штаны и ботинки, забрызганное темными каплями лицо, на котором выделялись белые круги вокруг глаз, защищенных ранее загадочным прибором. В животе вдруг образовался какой-то шевелящийся узел, и он еле успел добежать до края платформы и свеситься лицом вниз.

– Так… Ты почему не в укрытии?! – громкий голос Старого в полной тишине оглушил и окончательно пригвоздил к полу. – Я тебе что сказал? Сидит тут, как бомжонок. Экстремал хренов на мою голову!

– Можно чуть потише? – Ершик чувствовал себя неважно, громкий звук вызывал еще и головную боль.

– А ты думаешь, тут кто-нибудь спит?! – Старый рявкнул еще громче. – Затихарились по своим норам, а мальчишка один на платформе ночует! А еще коммунисты, мать их…

Ну и развоевался гражданин Самарин! Полог одной из палаток приоткрылся, слабый луч фонарика осветил кусочек платформы, потом пополз к ним.

– Зачем же вы так? Здесь дети. – Силуэт в «дверном» проеме опасливо вытягивал шею, чтобы рассмотреть хоть что-нибудь в темноте. Стариковский голос слегка дрожал, но уже обретал уверенность.

– Вот именно что дети… – Старый хотел еще что-то добавить, но заметил за спиной мужчины маленькую фигурку. Дети уже присутствовали во множественном числе, это удержало его от дальнейших комментариев о политическом строе вообще и порядках на станции в частности – он быстро поднял Ершика с пола за шиворот и вытер его лицо какой-то тряпкой. Тот успел подумать, что Старый, похоже, обращается с ним в точности как со своим маленьким сыном, когда он измажется чем-нибудь, и нет для него сейчас никакой разницы, свой ребенок или чужой, пятнадцать ему или пять лет… – Ну, если вылез, смелый такой, пусти к себе пацана до утра. И фонарь убери!

До того, как погас свет, Ершик увидел: Старый надвинул на глаза свои очки с батарейками и быстрым шагом направился обратно к краю платформы. Фонарик был уже выключен, он хотел крикнуть вслед: осторожнее, там уже рельсы, но услышал не ожидаемый звук падения, а тихий стук резиновых подошв. Старый даже в темноте передвигался бегом, и скоро ничего уже не стало слышно.

– Ну надо же, прибор ночного видения у наемника. Сколько же ему платят за работу? Хоть и нехорошо считать чужие деньги. – Голос и в самом деле принадлежал немолодому мужчине, тот слегка подтолкнул Ершика ко входу в палатку. – Заходи побыстрей внутрь, в дом эти твари еще ни разу не заглядывали… – Хозяин положил включенный фонарь на самодельную тумбочку, – И давайте знакомиться, пока батарейки не сели.

– Ерофей. – Ершик протянул руку; после того, как Старый вытирал ему нос, хотелось выглядеть взрослым и солидным человеком. – Ерофей Павленко с Рижской.

– А я Георгий Иванович. Это моя дочь Майя.

Девчонке было лет тринадцать, Ершик обрадовался, что наконец-то и он сможет посмотреть на кого-то сверху вниз. А она намного симпатичнее Ритки. Хотя если вспомнить, что Старый говорил о женщинах, не все в этом сложном вопросе определяется внешностью…

Глава 7

«Нас утро встречает прохладой…»

Хозяин жилья Георгий Иванович был расстроен и сердился на Ершика, рискнувшего зачем-то остаться ночью на платформе. Но ругаться, как наемник, он, конечно же, не стал, только неодобрительно покачал головой. Слышали бы они оба маму и ее выражения! Хотя нет, пожалуй, у Старого голос погромче будет…

– Оставить тебя там одного – это для меня непростительно, все-таки учитель, педагог. Но я же сам видел, как ты заходил к начальнику станции…

– Вот как зашел, так и вышел, – буркнул мальчик, не желая признавать, что не прав.

– Страшно было?

– Еще как… – Притворяться храбрецом уже бесполезно, Майя все равно видела, как он не мог на ноги встать самостоятельно.

– Говорят, что смелый не тот, кто страха не знает, а тот, кто его преодолел, – назидательно и в то же время ободряюще сказал Георгий Иванович.

– Так ведь тварь-то не я убил, а Старый. Он и раньше мне говорил, что страх потерял.

– Расскажи о нем, кто твой друг, откуда взялся?

Ершик задумался, можно ли пересказывать откровения Старого: с одной стороны, жил он раньше как раз на Красной Линии, начальник станции сам обратился к нему за помощью, зная, что он собой представляет. С другой стороны, знает-то руководство, а рядовые граждане его опасаются – вдруг что ему в голову взбредет? Не получится ли, что Ершик сплетни распускает? Так ведь его ж никто не заставляет все рассказывать.

– Фамилия его Самарин…

– Слышал я эту историю, – кивнул пожилой учитель. – Фрунзенская… Несколько лет назад там перестрелка случилась, бандитский налет, много народу погибло, потому что никто не ожидал, подготовиться не успели. А когда с блокпостов вооруженных людей собрали, уже поздно было. На станции оставалось несколько бойцов, и Самарин среди них, – сумели организовать оборону, только вот гражданские-то и укрыться не успели. Кто за колонной спрятался, тем повезло. А кто посередине… У многих родные погибли, а у Самарина прямо на глазах жену застрелили. После он и двоих оставшихся пленных добил. Сам, без суда, не дожидаясь, чтобы их официально приговорили. Всю вину на себя взял, хотя там наверняка еще и охранники тюрьмы поучаствовали. Потому его самого к стенке не поставили, а только выгнали и запретили возвращаться. Куда ему было возвращаться-то? У меня ученики на той станции живут, вот рассказали… И начстанции у нас из тех краев, хорошо помнит, кого Берсерком называли… Прозвище у Самарина такое было до женитьбы, говорили, приручила его Наталья. Но ненадолго, так и не пожил он по-человечески.