Игорь Осипов – Они не те, кем кажутся (сборник) (страница 16)
– Мы… – Слова явно давались Второму с трудом, – благодарны.
Кроме Эйнштейна и Цыпы, в комнате теперь находилось еще восемь вооруженных людей. Потомки личной охраны Павла Денисовича, доверенные лица, ближний круг. Блондинка улыбалась каждому из них по очереди, придерживая своего молчаливого товарища за плечи. Тот снова сидел на полу и периодически заваливался набок. Девочка в бейсболке подпирала его спиной, строго морща брови.
– Мы действительно благодарны, – повысил голос Павел Павлович, когда молчание собеседницы затянулось. – Но…
– Но вы нас боитесь, – легко продолжила та. – Немудрено догадаться почему.
– Да! – голос Второго дрогнул. Он звучал настолько незнакомо, что старик-отец приподнял усталые веки и покосился на него: правда ли это его сын говорит?
– Да! – повторил сын, развеивая сомнения. – Потому что вы мутанты. Потому что вы опасны. Потому что вы сила, которую я не контролирую.
Он легонько похлопал стволом «орла» по штанине и заключил:
– Места вам на этой станции нет.
– Не вопрос, – кивнула Ольга. – Дайте нам пару минут, и мы пойдем.
Тишина застыла, настороженная и чуткая. Второй оторвал зад от стола, покачался с пятки на носок и обратно.
– Отпустить я вас тоже не могу, – через силу, с недоверием к самому себе признался он.
– Паша! – заскрипело со стороны кресла.
– Что Паша?! – неожиданно взвился тот. – Что? Ты видел, что они творили? Видел, я знаю, у тебя в бункере мониторы. Нам нельзя, слышишь, нельзя их выпускать!
– Во-первых, на нас ответственность перед станцией, – принялся успокаивать сам себя Павел Второй, когда отдышался. – Не знаю, что там с остальным метро, может, там уже сожрали всех. А мы – мы последний оплот человечества перед лицом тварей. Это, – он хотел ткнуть стволом, но сдержался и просто дернул кистью, – тоже твари. Просто на них надеты людские тела. Если мы их отпустим, они приведут новых. И я все еще не уверен насчет ребенка…
– А во-вторых, – голос блондинки был скучен и тих, но он как-то разом перекрыл гулкий баритон Второго, – ты боишься, что на самом деле в метро живут. И что в метро узнают: наследник Лесного Царя не смог. То есть не факт, что не смог бы на самом деле. Но не смог. Его уделали тощий эпилептик, девчонка и карапуз с ножом. Верно я говорю?
Второй скрипел зубами от злости и бессилия. Ольга тем временем все так же обыденно и устало складывала слова:
– Только не думайте, что, выгнав или застрелив нас, вы избавитесь от «тварей». Хотите секрет? Один, два, три секрета? Кто больше?
– Замолчи! – Кольт раскалился и пробил дорогу к лицу девушки. Та улыбнулась, чуть не целуя ствольную коробку.
– Сегодня даром. Итак, – ее палец указал на Эйнштейна, – человек, который услышал нас от самой ВШ. И Студентов – практически от Сампсониевского. Талант? Мутация? Дар?
– Заткнись!
– Теперь берсерк. – Карцовский покраснел и чуть ли не втянулся в комбинезон. – Да, да. «Цыпа Джо, порви их всех!» Врожденный темперамент – или расшалившиеся гены? Мне, кстати, понравилось.
Указующий перст навелся на самого Павла Второго. Тот аж побелел.
– Звериное чутье на опасность. Звериная ксенофобия. Ловкость, сила, инстинкт выживания… Тоже уверен, что ты все еще человек?
– Закрой хайло, сука!
– А я?
Из кресла раздался тихий голос. Лесной Царь не плакал. Это просто древесные соки сочились из трещин в коре, иначе и быть не могло.
– Вы, – Ольга покачала головой. – Вы здесь, наверное, единственный…
Но договорить ей не дали. Павел Второй наконец принял решение. Палец лег на спусковой крючок, губы раздвинулись, зубы оскалились…
Эйнштейн вдруг дернулся и застонал. Все обернулись на него, но через мгновение любые вопросы стали неактуальны: пол задрожал, буквально заходил ходуном. Селектор взвизгнул от ужаса:
– Герма! От Мужества лопнула герма! Размыв…
Динамик зашелся хрипом, голос оборвался. Станцию снова тряхнуло. Второй побагровел.
– Ну! Я говорил! Говорил! Не знаю как, но это ваши…
Бейсболка вдруг оказалась между Вторым и Ольгой. В ее руке был нож. Почти настоящая наваха. Зрелище не для слабонервных.
Потом тощий парень открыл глаза. Из них почему-то текла багровая влага.
По туннелю шел человек. Его шаг был мягок, он словно танцевал под музыку, которую играл сам себе – и в которой ему помогало само метро. Следом за человеком шли девушка с ружьем и малышка в бейсболке. Они приближались к месту своего назначения.
– Здесь, да? – уточнила Ольга. Вслух ей никто не ответил, но в голове прозвучало отчетливое и даже немножко сердитое:
«Здесь, конечно. Я даже точку отметил, чтобы вернуться вовремя. Вовремя во время. Кстати, Алисище, спасибо: якорь вышел отличный».
«Не стоит. – Теперь голосок был детским и в то же время серьезным, собранным. – Ты видишь, я вижу. Ты показываешь, я делаю».
– Значит, на Лесную не пойдем, – подытожила девушка.
Молчание вернулось в туннель, но ненадолго:
– А они сами справятся?
«Чего б им не справиться? – Бурчание было отчетливо мужским, хрипловатым и с нотками вредности. – Вон у них какой бабуин за фюрера. Ну, положит сколько-то народу, ну наплачутся вдовушки. Зато герой, штаны горой, почет и слава. Недолго, правда: сколько их там после прорыва гермы выживет…»
– Так, может, предупредить? – нахмурилась блондинка.
«И они нам, конечно, поверят. Здравствуйте, у моего странного друга были видения, которые он показал мне и пятилетней девочке. Припомни: хоть раз прокатило?»
Девушка скривилась сильнее. В этот момент детский голосок прозвенел в голове снова:
«А почему штаны горой?»
Ольга уставилась на бейсболку, на тощего, похлопала ресницами, а потом не удержалась и прыснула.
– Нет, сам объясняй. Меня к такому жизнь не готовила. Ладно, тогда как мы их обходить будем?
«А вот это надо посмотреть».
Тьмы в туннеле оказалось изрядно. Даже немножко больше, чем необходимо. Так что когда она сгустилась – человек с копьем ударил в пол.
Потом он открыл глаза.
Валентин Гусаченко
Поводок
Яркие звезды над головой почти потухли. Край неба – по правую руку от меня – разгорался розовым пламенем и уверенно пожирал темноту, откусывая у сумерек кусок за куском. Темное одеяло сползало за горизонт по гладкому небесному куполу.
Прохладный воздух гулял по ярам и низинам, роса гнула стебли к земле, а сухие коробочки дикого мака на вершинах холмов перенимали эстафету у сверчков, что к рассвету унимались и почти затихали.
Вот и луна уже скрылась, а красное солнце на треть выглянуло из-за развалин, пронизывая лучами расхристанные скелеты давно покинутых пятиэтажек. Последние годы собачьи стаи облюбовали первые этажи. На верхних они почему-то не обитали, ночевали больше в коридорах да по углам. Бродили, бывало, по крышам, охотились на горлиц, но жили все же на земле. Как по мне, им просто не нравились лестницы и крошащийся бетон. Да еще и редкие в этих местах черные пилоты – мутировавшее воронье, огромные, страшные монстры, гнездящиеся в районе аэропорта, иногда залетали на обед.
Я подняла голову и посмотрела по сторонам.
Раньше с первыми лучами из своих нор так же выглядывали байбаки да полевки. Высунут нос из травы, усами поводят и прячутся обратно. Со второй попытки уже смелеют, осматриваются, из стороны в сторону глазками рыщут: не сидит ли где зубастый враг, не поджидает ли. А как убедятся, что опасности нет, тут же бегут по своим делам, заметая и путая следы.
Как тот байбак или полевка, свои следы буду скоро заметать и я.
Рядом на колос пшеницы, крупный, с перезревшими к июлю зернами, вдруг уселась стрекоза, играя тысячами своих фасеточных глазок. Жужжит крыльями, качает тельцем вперед-назад, балансирует на тонкой ости крайнего зернышка – наверное, о чем-то своем думает.
Если б вы и правда умели думать, говорить, что бы рассказали нам, что поведали? Как живется вам здесь, на поверхности, как летается, как дышится?
Порыв ветра согнал незнакомку с места, громкий собачий лай за углом сотряс эхом стены. Крупный рыжий пес – вожак самой злой стаи, что господствовала в этих дворах, почуяв добычу, резво выскочил из окна второго этажа.
Я опустила глаза ниже, прильнула к траве. Одичавшие псы удалялись, и звук соприкасающихся с асфальтом тяжелых лап, отскочив от одного из домов, угодил во второй, затем – в третий. Потом эхо пробежало волной по кругу, теряя силы, еще немного погудело стеклопакетами и утихло окончательно.
Я встала в полный рост, огляделась: одни дома вокруг, много недостроя, лишь бетонные конструкции без стен и окон и, коробки, коробки, коробки, куда ни плюнь, будто я оказалась в окружении огромных прямоугольных исполинов – бетонных солдат урбанистической армии. Когда началась Война, многие дома только начинали расти из плодородной черноземной почвы Ростова-на-Дону.
Три пятиэтажки в форме подковы, в которых успели до Войны пожить люди, образовали нечто похожее на шестиугольник. Раньше во дворе между домами был разбит сквер, точнее даже скверик: детская площадка, красные клены, вечно гнущиеся к земле при каждом порыве ветра, кучерявые березки да десяток лавок – вот и весь набор локального парка отдыха обычного спального района «Вертолетное поле» Западного жилого массива.
«Вертолетным» его называли потому, что еще до Войны и много раньше, чем построили эти дома с некогда большими окнами и красивыми балконами, тут стояли, заглушив моторы, машины местного ДОСААФ. Стояли годами, десятилетиями. Пропитанные дождем снаружи и керосином изнутри, они покорно ждали команды, пока в один миг разом не взмыли ввысь. Новых машин взамен ушедших не нашлось, и поле превратилось в мертвый пустырь.