Игорь Осипов – Они не те, кем кажутся (сборник) (страница 14)
– Проверим, – пообещала трубка. – Продолжать наблюдение, держать связь. Высылаю подкрепление, но на всякий случай – подготовить отход. Герои мне не нужны. Отбой.
Павел Второй, судя по размеренному тону, изрядно напрягся. Это хорошо. Когда Второй напрягается – народ начинает бегать и делать, неприятных неожиданностей тогда удается избежать. Эйнштейн с одобрением дернул уголком рта и снова прислушался.
– Тихо. Давно тихо?
– А я знаю? – огрызнулся Цыпа, терзая ПНВ. – Это у тебя слух, как у летучей мыши. Мутант, блин. А я уже веки натер наглазниками, и ни хрена…
– Сам ты мутант. Вон, сколько ни жрешь, а росту все от горшка два вершка. И весу как в морсвинке. Одно слово, Цыпа, – попытался поднять настроение товарищу Эйнштейн, ведь товарищ тоже напрягся, а в таких случаях следовало бдить.
Когда Цыпа напрягается – это нехорошо. Может слететь с катушек. Впрочем, слетевший Цыпа – это в определенных ситуациях полезно. Ну, когда надо палить без разбора во все, что движется. Рефлексы у Карцовского при всей его тщедушности были сверхъестественные, рак-богомол с АКСУ. Но до наступления часа икс всю эту красоту следовало держать в узде.
– Вижу! – вдруг зашипел богомол. – От съезда, двое! Нет, трое! Люди вроде бы… – Он поперхнулся. – Господи, ребенок! Альберт, твою налево! Когда ты крайний раз видел ребенка из-за Пробки?!
– Цыпа, остынь, – стеклянным голосом прозвенел Эйнштейн. – Когда ты крайний раз вообще кого-то видел из-за Пробки?
Но Карцовского уже повело. Он начал пританцовывать на носках и бормотать себе под нос:
На станции тем временем началась деловитая возня. Альберт улавливал, как отдаются приказы, лязгает сталь, шуршит брезент – и чуть ли не за спиной раздаются шаги. Слух у Эйнштейна и правда был экстраординарный, но вряд ли мутация. Просто надо меньше болтать и больше слушать, и метро само тебе все скажет.
Незнакомцы топали неспешно, но деловито. Когда до КПП осталось метров двадцать, первый из них остановился. Цыпа перестал подвывать и подпрыгивать. Дежурные снова переглянулись, а потом Эйнштейн щелкнул тумблером и повернул реостат на полделения. Свет от диодных прожекторов, развешанных гроздьями по тюбингам, словно проявил древнюю фотопленку: вычертил во тьме туннеля фигуру тощего парня, застывшего с какой-то здоровенной кочергой в руках. Парень молчал и даже не уворачивался. А вот девушка с ружьем, которая шла за ним, ругнулась, прищурилась, опустила голову, подошла ближе и крикнула:
– Э, народ! Убавьте ватты, мы не кусаемся!
Карцовский стянул ПНВ и ткнул пальцем. Все верно: за девушкой следовала девочка. Пятилетка, насколько можно было судить. Эйнштейн нахмурился, на всякий случай потянул рукоятку затворной рамы, проверил патрон в патроннике и, для солидности откашлявшись, крикнул в ответ:
– Почем мне знать! Сейчас не кусаетесь, а потом, может быть…
– Да ладно вам гнать! – Гостья сделала еще несколько шагов, и стало понятно, что это на ней не светлая шапочка, а собственные коротко стриженные белые волосы. – Мы люди, это факт. Я утром проверяла!
Эйнштейн и Цыпа переглянулись в третий раз, но тут за их спинами загрохотало, загудело, захлопало. «Свои», – подумал Альберт. «Свои», – решил Карцовский. Оба выдохнули и пропустили к брустверу невысокого, широкого, словно палатка, мужчину. Тот внимательно осмотрел пришельцев.
– Действительно, люди, – голос был ровно таким же, как в трубке: задумчивым, неторопливым. Хищным. – Действительно, от Мужества.
– А то! – хохотнула блондинка. – Мы как, здесь будем говорить?
– Нет, конечно, – вежливо пророкотал Павел Второй. – Пойдемте. Отведу вас к Лесному Царю.
Девушка чуть не взвыла от восхищения и сама протянула карабин бойцам на входе. За карабином последовали ПМ, пара ножей; вот распахнулся рюкзак… Парень с посохом все это время продолжал молчать. Казалось, он вообще не участвует в происходящем. Глаза его были надежно упрятаны под шапкой. И закрыты.
Павел Первый – Лесной Царь, как его называли порой в шутку, порой всерьез, полулежал в своем кресле и слушал.
Контингент на станции после Катастрофы сложился занятный. Метрополитеновцы – куда же без них. Полиция, МЧС, вояки. Студенты, естественно, – сплошные общаги вокруг. Горячие южане из ларьков по периметру вестибюля. Клерки и айтишники из БЦ на Сампсониевском. Все это людское варево кипело, бурлило, волновалось, и требовался черпак, который бы его размешал, придал направление, взял пробу и произнес: «Измерено, взвешено». Ни в коем случае не «признано негодным».
Этим черпаком, центром кристаллизации, стержнем, пронизавшим все социальные страты и включившим их в стройный механизм подземного мегаполиса, стал Павел Денисович Коротков.
Случай – великий насмешник, недобрый шут. Безумный Арлекин, походя издевающийся над стариком Панталоне. Точно так же он когда-то толкнул под локоть и Павла Денисовича, нашептав параллельно: «Да ну их, эти пробки. Поехали на метро. Быстрее будет». Поехали… Приехали.
Но все тот же случай надоумил: зачем спускаться под землю без охраны? Зачем отказывать малолетнему сыну в маленьком приключении? Зачем оставлять в загородном особняке личное оружие, только-только разрешенное перед Катастрофой к ношению?
Так и вышло в итоге, что, быстрее прочих пережив четыре необходимые стадии – отрицание, гнев, торг, депрессию, – к пятой, к принятию ситуации Павел Денисович пришел готовым на многое, в силах тяжких… И с наследником.
Нет, силового захвата власти не случилось. Природная харизма, лидерские таланты, умение доверять профессионалам и чуять подвох – в лихие девяностые все это подняло Пашку Короткова над рядами бритых затылков и малиновых пиджаков, быстро превращавшихся в могильные кресты или картонные папки «Дело №». После Катастрофы, на глубине шестидесяти пяти метров под землей, в толпе потерявшихся, опустошенных людей, запертых с одной стороны Размывом, с другой – Завалом, а с третьей – гермой эскалаторной шахты, эти же качества сделали Павла Денисовича Павлом Первым. Лесным Царем.
Сейчас Царь полулежал и слушал. Больше «лежал», чем «полу», если объективно. Годы брали свое, а уж подземные годы брали вдвойне. Но слушать это не мешало, даже наоборот.
– А мы с Гражданки топаем, – трелями заливалась девушка, назвавшая себя Ольгой. Она отхлебывала принесенный чай и благодарно кивала. – Точнее, я с Гражданки. С этим мрачным типом я познакомилась на Политехе. У-у-у, ботаник!
И она шутливо бодала костяшками плечо соседа. Худощавый, бледный, выглядящий изможденным парень сидел на полу и молчал. Шаманский посох его стоял в углу. Эмалированная кружка возле колена остывала.
Девочку Павел Первый хотел передать женщинам с Лесной-2: накормить, помыть, переодеть. Но бейсболка неожиданно вцепилась в штанину старшей спутницы, и блондинка, улыбаясь, пояснила: «Алиска упрямая. Чужих не любит. Ничего, я потом ее уговорю». Сейчас малышка тоже пила чай, внимательно следя за руками Ольги, и молчала.
Павел Второй, Павел Павлович, наследник и продолжатель, играл в плохого полицейского. Он медленно вышагивал из угла в угол бывшего служебного помещения, ставшего чем-то вроде кабинета верховной власти – и одновременно застенками ГБ. Подобное ему полагалось исключительно по должности, никак не от желания хватать и не пущать. «Безопасность станции» на Лесной не было пустым словосочетанием, исполненным ленивой скуки, как, например, на Выборгской, и на то имелись свои причины.
Впрочем, гости вели себя прилично. В каком-то смысле даже чересчур.
– И как же вы с Гражданки, одна… – Первый не договорил, но выразительно развел руками, поморщившись от артритных щелчков. Ольга хрюкнула в кружку и заулыбалась.
– Почему одна? Со мной было десять друзей: один в стволе и девять в магазине. Потом вот живую компанию нашла… А так-то Гражданка с Академкой торгуют, там в перегоне тихо.
– Стоп, подождите. – Руки Второго взмыли в воздух. – Вы хотите сказать, что за Размывом… живут?
– Но это логично, в конце концов, – поводила кружкой в воздухе блондинка. – Если есть станция, значит, есть люди. Нет, понятно, что не всегда. С Девяткино вон все сбежали… Фон там такой, что хоть грибы копти. А от Гражданки до Мужества все заселено. Ну, почти.
– Почти?
– Размыв. – Яснее не стало, но через секунду, отхлебнув чаю, девушка уточнила: – На Мужества же своя герма, и она к ним ближе, чем у вас. Вот они прикинули крысу к носу, почесали где чесалось, да и решили, что ну его, такое соседство. Теперь на самой станции в основном вояки да сталкеры: склады у них там оружейные, базы тренировочные. Ничего не боятся, черти. А большинство перебралось на Политех.
Все посмотрели на тощего с копьем. Тот не шевелился, не поправлял волосы, не трогал кружку. Даже, казалось, не дышал. Потом Царь и наследник переглянулись, последний нахмурился и озвучил мысль:
– Военные, значит. На Мужества. Интересный расклад. Но почему никто…
– Ровно потому же, – снова улыбнулась Ольга. – Они там все также уверены, что остальное метро вымерло. А уж Лесная и подавно – под Размывом-то. Вы бы видели, как на нас смотрели, когда мы сказали, куда идем.
– А вот это хороший вопрос. – Павел Павлович сощурился и даже как будто стал ростом ниже, словно подкрадываясь к добыче. – Вы-то как прошли? Еще и с ребенком.