Игорь Оболенский – Пастернак, Нагибин, их друг Рихтер и другие (страница 12)
И вот я пью, а Феликс Эдмундович, вежливо обернувшись ко мне: «Я сейчас закончу», – подвел этого мужчину к карте, разложенной на своем столе, начал спрашивать, почему он не удержал село.
И когда тот начал что-то говорить, Дзержинский достал револьвер и выстрелил ему в ухо.
Потом спокойно нажал какую-то кнопку, вошли солдаты и тело вынесли.
А Дзержинский обратился ко мне: «Вы закончили с чаем? Тогда прошу вас подойти к карте». Их разговор закончился хорошо, на фронте у отца Майки дела шли хорошо. Но он все равно был в шоке.
«Я видел моря крови, но такого жуткого впечатления никогда ни до, ни после не испытывал.» В конце, когда он уже уходил, Дзержинский даже улыбнулся ему: «Спасибо, удачи. Я вами доволен».
И протянул свою ледяную руку.
«Я пожал ее. И взглянул в его ледяные, но проницательные глаза». Потом отец Майки стал шпионом. Причем мирового масштаба. Одно время он даже был руководителем Рихарда Зорге. И говорил, что тот был бесконечно предан России, все время предупреждал Сталина о том, что грядет война. Но Сталин внял своему другу Гитлеру… Потом отца Майки отправили в США, где он был резидентом. Там в 1933 году и родилась Майка.
Когда я ей сказала, что она может претендовать на американское гражданство, она засмеялась: «Ты думаешь, я под своей фамилией родилась? Я же дочь шпиона!». Мать ее в Америке прониклась всем американским, но они вернулись. Отец какое-то время был не при делах, а потом его взяли преподавателем. Они с женой ведь были членами Коминтерна. Потом, конечно, арестовали. Но чекист, который занимался его делом, как оказалось, воевал с ним на Гражданской. И он уничтожил его дело.
Благодаря этому в 1937-м отец Майки уцелел…
Мы сидели в Озерлаге. Несмотря на красивое название, это был обычный концлагерь, где нам полагалось носить номера на груди и на спине. Но я даже радовалась, что у меня номер. Какая я для них Вера Ивановна Прохорова?
А по номерам, кстати, можно было понять, сколько человек сидит в лагере. Я была АБ 294. Так мы и носили эти «ордена».
Меня удивляли немки, которые вышивали себе номер рыбьей костью: выдергивали из трико ниточки и вышивали на спине. Я никак не могла понять, зачем им это надо. У нас был жуткий надзиратель-белорус, который говорил: «Вы не женшины, вы гха-ды! Вы никто отсюда не выйдете, вы здесь найдете смерть!».
А я ходила в хламиде и в отличие от «вышивальщиц» не следила за одеждой.
Меня этот белорус даже хвалил: «Вот эта женщина все правильно понимает!». Майку и других осужденных девочек потом, как и меня, тоже выпустили из лагеря, только не реабилитировали.
Потому что это выглядело бы как прощение. А так – выпустить выпустили, но дальше живи как хочешь. Работу же им было найти невозможно.
Мужем Майи был Толя Якобсон, который дружил с Анной Ахматовой, писал о ней, был хорошим переводчиком. И диссидентом.
В конце шестидесятых он редактировал «Хронику текущих событий». Фактически Якобсон был одним из первых советских правозащитников. Его, разумеется, вызвали в КГБ. А Толя был невероятной честности, широты и обаяния человек, который понимал, что у людей с Лубянки просто такая работа, и потому относился к кагэбэшникам доброжелательно. Что их очень удивляло, и за это они к нему тоже относились хорошо, в их понимании, конечно. Они прямо сказали ему: «Анатолий Александрович, мы кого купим, кого арестуем, но компромат на вас найдем и в покое все равно не оставим. Советуем вам уехать в Израиль».
Якобсон не хотел эмигрировать, говорил, что за границей у него никого нет. «Да и с визой как быть?» – наивно спрашивал он. «Мы вам все сделаем», – «успокаивали» его кагэбэшники. Тошка все равно категорически не хотел ехать.
Но у них был 7-летний ребенок, страдающий болезнью почек. А эту болезнь хорошо лечили в Израиле. И Майя рассудила: «Ну что, тебя арестуют, меня тоже. А сын пойдет в детский дом и погибнет».
Вот тут Тошка дрогнул. Его другом был Даниэль, который тоже не хотел уезжать из страны.
Тошка писал ему письма: «Бывает, человек заболевает скарлатиной. Кто-то вылечивается, а кто-то умирает. Вот я умираю. Вы все говорите мне, что это временно. А я знаю, что это навсегда». Бедный, он не знал, что придет время и можно будет легко ездить из Израиля в Россию. Он говорил: «Да, здесь красота, течет Иордан, стоит Иерусалим. А мне бы в Москве под последним забором жить».
Вот вам и голос крови – стопроцентный еврей оказался патриотом России.
Уезжая, он взял с собой собаку, для которой сделали специальную деревянную клетку.
На таможне решили, что под этими деревяшками пытаются вывезти золото, и приказали ее сломать. Будку разобрали прямо в аэропорту, потом собрали, ничего, разумеется, не обнаружив.
Тогда с Толи просто потребовали денег. А то, говорят, мы вашу собачку так выгрузим, что одни кости соберете. Провожать его собрался полный аэродром народа. И Тоша всем говорил: «Спасибо, что пришли на мои похороны. Я там жить не смогу». Лидия Чуковская там была, он дружил с ней. Сидела черная как ворон. Академик Сахаров в аэропорт приезжал, Тоша был с ним в хороших отношениях.
Так как Майке не до этого было, Якобсон за несколько дней до отъезда позвал меня съездить с ним к Сахаровым проститься. Андрей Дмитриевич произвел на меня впечатление удивительно мягкого человека, от которого странно было ожидать железной твердости в отстаивании своих убеждений. Он напоминал скорее дачника, который из самовара пьет чай. Но его супруга! Это было исчадие ада, просто исчадие! Глаза черные, вращаются вокруг своей оси. Она, видимо, держала Андрея Дмитриевича в ежовых рукавицах.
Потом Елена Боннэр стала вся такая революционная, а тогда говорила: «Толя, вы же будете свободным человеком. Вы же член ПЕН-клуба!»
А Толя только говорил: «Андрей Дмитриевич, спасибо, что вы прощаетесь со мной. Это мои похороны!»
И Толя действительно не смог там жить. Он повесился.
А Майка и сейчас в Израиле. Она регулярно мне звонит, мы часами с ней говорим, вспоминаем…
После доклада Хрущева на XX съезде партии о культе личности Сталина действительно освободили всех политических заключенных.
Меня освободили по двум статьям – хрущевской и ходатайству моих друзей. Это все была инициатива Юры Нагибина, он все это организовал. В лагере мне сказали, что я могу не засчитывать эти проведенные в заключении шесть лет.
Я отказалась – как это так, не считать столько лет жизни.
«Ну тогда, – предложили мне, – вы можете говорить, что эти годы были посвящены сотрудничеству с КГБ».
Ну, тут уж я тем более отказалась!
После лагеря меня восстановили в институте.
А еще реабилитированным давали двухмесячную заплату и помещение для жилья. Мне дали коммуналку, так как и до ареста я жила в коммуналке. А потом старик из нашего дома на улице Фурманова уходил в дом престарелых, и я с ним поменялась. Ему же все равно было, какую комнату сдавать государству.
Так я оказалась в доме, где прошло мое детство и юность. Круг замкнулся…
Часто ли я вспоминаю прошлое? Конечно, часто. Не думаю, что моя семья и ее связи были какими-то особыми. Тогда все семьи из так называемой буржуазии были связаны. Все же было общее – балы, вечера, ужины, где молодые люди встречались, влюблялись и создавали семьи.
Бабушкина сестра тетя Маша была замужем за поэтом Афанасием Фетом. Говорили, что он женился на деньгах. Тетя Маша особой красотой не отличалась. Но подобные разговоры ее обижали. Она собрала нежные письма Фета к ней и доказала, что его чувства были искренни. За честь семьи она стояла горой. Они действительно жили дружно. Фет был хороший хозяин и хорошо управлял имением, где они проводили большую часть времени.
Моя прабабка была двоюродной сестрой Станиславского, одна из ее дочерей вышла замуж за друга Тургенева.
Прабабка после смерти мужа осталась молодой вдовой с детьми. И сумела не просто справиться с Трехгорной мануфактурой, но и поднять ее! Ее дочь Варвара вышла замуж за мужа своей покойной сестры. Когда та умерла, прабабка заставила Варю взять овдовевшего зятя в мужья, чтобы детей воспитывала не мачеха, а родная тетка.
Племянник моей бабушки со стороны мамы – Евгений Сергеевич Боткин – был врачом Николая Второго, последовал за ним в ссылку и был расстрелян в Екатеринбурге.
Он, кстати, отказался сотрудничать с новой властью. И за это именно ему поручили разбудить семью императора в ту последнюю ночь. Жена его в то время вместе с двумя детьми находилась в Париже. Они выжили. У нас говорили, что дядя Женя был героем и святым. Считали, что его надо канонизировать. Он ведь сам пошел на смерть, отказавшись предать государя.
В советские времена о нем не говорили, кроме того, что вместе с царем был расстрелян его врач. Но дома у нас о нем никогда не забывали. Говорили, что он очень любил детей. Но был очень занят. Ему часто приходилось жить во дворце, так как наследник был очень болен. Дядя Женя ведь был лейб-медиком и по долгу должен был находиться рядом с императорской семьей. Дедушка рассказывал, что там был врач Бадмаев – друг и пособник Распутина. Именно благодаря Бадмаеву наследнику становилось плохо аккурат в те дни, когда Распутин уезжал. И императрица думала, что здоровье сына связано с присутствием Распутина. А Бадмаев просто что-то цесаревичу подмешивал в еду… Это все имена значимые в русской и мировой истории. Но ничего особенного в этом нет. Так было у всех. Все женились на знакомых из одного круга. Конечно, кто-то мог жениться на крестьянке. Но для этого надо было жить в деревне, чтобы ее встретить. Такой случай был бы уникальным. Потому и женились, и выходили замуж за людей своего круга.