Игорь Оболенский – Пастернак, Нагибин, их друг Рихтер и другие (страница 14)
– Я сняла шубу, и так неловко, что она все время выпадала у меня из рук.
Ко мне подошел улыбчивый молодой человек и помог поднять шубу. Он поднял ее, и мы захохотали. И я подумала – до чего же милый и приятный человек.
– Слава, – представился он.
– Вера, – ответила я.
Почему-то сразу стало ясно, что этот человек навсегда войдет в мою жизнь.
Когда Рихтер приехал в 1937 году в Москву из Одессы и поступил в консерваторию, то Нейгауз прописал его у себя. А всю войну Слава прожил у нас. Я тогда была студенткой, Светик – студентом, дом наш был открытым и гостеприимным.
Наша первая встреча со Светиком состоялась в доме Генриха Нейгауза в день именин Варвары. Генрих Густавович всегда отмечал этот праздник. Варварой звали мою бабушку, тещу Нейгауза.
Генрих Густавович был женат на моей тетке, поэтому в его доме я бывала довольно часто.
Сам Нейгауз был из Елисаветграда, где у его отца была своя музыкальная школа. В этой школе учились и Генрих, и Зинаида (будущая жена Пастернака), и моя тетка Милица. О Милице Генрих Густавович говорил: «Она моя первая и третья жена».
В Елисаветграде у них был роман, а потом Нейгауз уехал в Киев, и из-за Гражданской войны они оказались отрезаны друг от друга. В Киеве Нейгауз стал профессором и мужем Зины.
Лишь после того, как Зинаида вышла замуж за Пастернака, Нейгауз наконец женился на тете Милице.
Причем так получилось, что младшего сына Стасика Зина оставила тетке и Генриху Густавовичу. Она больше всех любила старшего сына Адика. С ним и Борисом Леонидовичем ездила в Тифлис.
Только когда Адик умер от туберкулеза – это случилось в мае 1945 года – Зина обратила внимание и на Стасика… У Генриха Густавовича был наивный отец. Он писал письма родственникам в Германию и рассказывал в них обо всем, что видел. А видел он довольно неприглядные вещи – голод, очереди, циничное поведение властей.
Его пытались отговорить от излишней откровенности. Но он отмахивался: «Кто будет читать мои письма?»
И еще приписывал в них: «Гарри боится вам писать (дома Генриха Густавовича звали Гарри. –
Наше знакомство с Рихтером состоялось за несколько лет до ареста Нейгауза.
Между нами сразу проскочила какая-то искра взаимного притяжения. И, улыбнувшись в ответ на улыбку Рихтера, я почувствовала – этому человеку суждено навсегда войти в мою жизнь… Жизнь наша была очень веселой.
Светик вовсю хулиганил с дочерью Нейгауза Милкой. Она как-то предложила бросить из окна тарелки, чтобы посмотреть, как они будут падать. Картина им так понравилась, что они принялись бить всю посуду.
И тут в комнату зашла моя тетя.
– Что это за безобразие, что вы делаете? Ах, все тарелки разбили? Ну, если последняя осталась, тогда и ее бросай!
В консерватории Слава категорически не мог сдать военное дело и марксизм. Мы с ним по очереди занимались.
В конце концов он придумал, как одолеть эту науку. Говорил: «Как бы понять слово «партия»? Ага, нарисую ее как дом (а он очень хорошо рисовал). Так, партия ушла в подполье – значит, дом опустился под землю».
О вождях мог запомнить только то, что Сталин и Ленин – вожди, а Троцкий – иуда.
Когда его спрашивали, а кто такой Жданов, он уже не знал, что ответить. А услышав, что Жданов тоже вождь, удивлялся: «И почему все так хотят быть вождями?»
Светик был очень дружен с Ростроповичем, он был всего на несколько лет его старше.
В консерватории им даже выдавали один лист с талонами на двоих. Там все по алфавиту было, а они оба на букву «Р».
Предполагалось, что музыканты получали этот лист, а потом делили пополам.
А поскольку обычно я получала за Славу талоны, то решила первым делом отвезти их домой Ростроповичу. Дверь мне открыла его мать, Софья Николаевна. Она была очень колоритной женщиной, с большой толстой косой. Довольно решительная дама. Ростропович почему-то называл ее Чижиком.
Вспомнилась одна забавная история.
Ростропович талантливо умел пародировать голоса людей. И вот как-то, когда его не было дома, у них зазвонил телефон. Это был, кажется, Мигай, историк марксизма из консерватории.
Почему-то он позвонил в семь утра. И мать Славы взяла трубку и довольно-таки прямо сказала, все что думала о звонящем. «Я тут голая стою и тебя, дурака, в семь утра слушать должна?!».
Она была уверена, что звонит Слава.
Ну так вот, привезла я Ростроповичу талоны и он очень обрадовался: «Как хорошо быть на одном листе с Рихтером. А то до этого я был с одной виолончелисткой, так она первая получала талоны и все тратила на себя!» Ростропович был очень непосредственный человек.
Как-то он поехал на гастроли, по-моему, в Свердловск. А тогда было трудное время, и он не смог найти манишки. В итоге надел под фрак вырезанную из простыни материю. Ботинок своего размера тоже найти не смог и обул на два размера меньше. И вот практически на цыпочках вышел на сцену и начал играть.
Во время выступления материя из-под фрака вылезла и стала топорщиться, словно крылья. Зал принялся переговариваться. А потом один мужчина не выдержал, подошел к сцене и сказал Славе: «Уходи!»
И он ушел – со своими крыльями, на цыпочках, волоча за собой виолончель, как дети волочат на веревочке игрушечную машину.
Мы были дружны. А потом он женился на Галине Вишневской, довольно властной женщине. И наше общение со Славой сошло на нет. Но когда в 1973 году в Большом зале консерватории Рихтер, Ойстрах и Ростропович должны были играть Тройной концерт Бетховена, власти Ростроповичу выходить на сцену Большого зала не позволили. И заменили его другим музыкантом.
В ответ Светик отказался играть.
И в итоге концерт Бетховена сыграл все-таки Ростропович.
С Рихтером мы были очень близки до его последнего дня.
У меня было к нему большое чувство, которое началось с дружбы. А когда встал вопрос о его аресте, я поняла, что Светик для меня больше, чем просто друг…
4 ноября 1941 года арестовали Генриха Густавовича Нейгауза, он же был немцем. Его обвинили в том, что он отказывается эвакуироваться из Москвы. А он не мог оставить Милицу, которая не хотела уезжать из столицы из-за старой матери. Та бы просто не перенесла дорогу.
Бабушка Варвара умерла год спустя, в 1942 году… Потом из ссылки Нейгауза освободят благодаря усилиям его учеников – Гилельса и Зака. И позволят из Свердловска вернуться в Москву…
Через несколько дней после его ареста пришли и за Святославом.
Он находился в ванной, когда в квартиру заявился энкавэдэшник и объявил: «Лихтеру с вещами необходимо явиться туда-то». Милка – дочь Генриха Густавовича – была еще девчонкой. Она и встретила чекиста. Выслушала его и крикнула: «Свет, это к тебе».
Рихтер вытянул руку из ванной комнаты, взял повестку, прочел ее и выходить отказался: «Это Лихтеру. А я Рихтер и никуда не пойду».
Так посыльный ни с чем и ушел. Но мы поняли, что на этом дело не закончится и Светику надо уезжать. А поскольку стараниями все того же НКВД в нашей квартире на улице Фурманова освободилась одна комната – были арестованы мой дядя, тетя и двоюродный брат, – то Рихтер уже через день перебрался к нам и прожил в этой комнате всю войну. Его хотели арестовать из-за национальности, он же тоже был немцем. Ему из-за этого и первое место на Всесоюзном конкурсе не дадут, он его разделит с другим пианистом. Хотя когда уже после войны ему, знаменитому на весь мир пианисту, говорили в Германии: «Вам, наверное, приятно видеть на вашей родине великую реку Рейн», он отвечал: «Моя родина – Житомир, и Рейна там нет».
У Светика было ощущение, что с ним ничего не случится. Как будто он был в дружбе со всеми элементами природы.
И даже страшные эпизоды его жизни, которые сокрушили веру в самого любимого человека – в мать, и смерть отца не смогли погасить в нем внутренний свет.
Но я думаю, об этом не надо…
Или, если уж вспоминать, то обо всем? К сожалению, я довольно точно знаю, как все было.
В 1937 году Слава приехал из Одессы в Москву поступать в консерваторию к Генриху Нейгаузу. Хотя Светик нигде не учился (только дома отец занимался с ним), Нейгауз сказал: «Это ученик, которого я ждал всю жизнь». Потом Генрих Густавович в одном из писем напишет: «Рихтер – гениальный человек. Добрый, самоотверженный, деликатный и способный чувствовать боль и сострадание». И Слава начал учиться в консерватории. Поначалу жил у друзей, а потом его прописали у Нейгауза, и он перебрался туда. Родители его остались в Одессе.