Игорь Новицкий – Социальная психоинженерия. Онтология, методология и инженерия психики социума в цифровую эпоху (страница 5)
Осознание данной ситуации позволяет сделать принципиально важный вывод: дальнейшее развитие гуманитарных наук в их традиционном виде не способно устранить научную беспомощность перед массовыми процессами. Необходим переход к новой форме знания, в рамках которой массовые социально-психические явления будут рассматриваться как объекты системного анализа, диагностики и инженерного воздействия. Такая форма знания должна объединять клиническое понимание психики, социальную теорию и инструменты анализа сложных динамических систем, включая искусственный интеллект.
Подглава 1.2 тем самым выполняет переходную функцию в структуре монографии. Она фиксирует пределы существующего гуманитарного знания и подготавливает основу для критического анализа иллюзии управляемости общества, характерной для XX века, которая будет рассмотрена в подглаве 1.3. Именно на фоне научной беспомощности особенно отчётливо проявляется расхождение между представлением о социальном управлении и реальными возможностями понимания и регулирования массовых психических процессов.
Литература
[1] Weber M. Economy and Society. Berkeley: University of California Press, 1978.
[2] Le Bon G. The Crowd: A Study of the Popular Mind. London: T. Fisher Unwin, 1895.
[3] Durkheim É. Suicide: A Study in Sociology. New York: Free Press, 1951.
[4] Kahneman D. Thinking, Fast and Slow. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2011.
[5] МКБ-10: Международная классификация болезней (10-й пересмотр): Классификация психических и поведенческих расстройств: Клинические описания и указания по диагностике. – СПб.: «Адис», 1994. 304 с.
[6] МКБ-11. Глава 06. Психические и поведенческие расстройства и нарушения нейропсихического развития. Статистическая классификация. М.: «КДУ», «Университетская книга». 2021. 432с.
[7] Ясперс К. Общая психопатология / Пер с нем. М.: Практика, 1997. 1056 с.
[8] Новицкий И. Я. Психический статус. Научно-практическое руководство по исследованию психического состояния. М., 2025. – 252 с.
[9] Castells M. Networks of Outrage and Hope. Cambridge: Polity Press, 2012.
[10] Barabási A.-L. Network Science. Cambridge: Cambridge University Press, 2016.
[11] Sunstein C. R. Republic.com 2.0. Princeton: Princeton University Press, 2009.
[12] Taleb N. N. The Black Swan. New York: Random House, 2007.
[13] Foucault M. Power/Knowledge. New York: Pantheon Books, 1980.
[14] Han B.-C. Psychopolitics: Neoliberalism and New Technologies of Power. London: Verso, 2017.
1.3. Иллюзия управления обществом в XX веке
XX век вошёл в историю как эпоха беспрецедентной веры в возможность рационального управления обществом. Эта вера формировалась на пересечении нескольких мощных интеллектуальных и технологических тенденций: развития индустриального производства, становления массовых государств, роста бюрократических систем, успехов естественных наук и распространения инженерного мышления на социальную сферу. Общество всё чаще начинало мыслиться как сложный, но в принципе поддающийся контролю механизм, элементы которого можно регулировать посредством планирования, нормирования и целенаправленного воздействия. Именно в этом контексте возникли многочисленные проекты «научного управления» социальными процессами, от экономического планирования до идеологического воспитания масс [1].
В основе данной иллюзии лежала экстраполяция успехов естественно-научного и технического знания на гуманитарную сферу. Если физические системы поддавались точному описанию и прогнозированию, а инженерные конструкции – расчёту и оптимизации, то аналогичный подход казался применимым и к обществу. Социальные науки заимствовали язык системности, функциональности и управления, при этом зачастую не имея адекватной модели специфически психической природы социальных процессов. Общество в таких моделях редуцировалось до совокупности функций, ролей и институтов, а человеческая психика рассматривалась как относительно пассивный элемент, поддающийся воспитанию, пропаганде или дисциплинарному воздействию [2].
Особое место в формировании иллюзии управления занимали идеологии XX века, претендовавшие на научный статус. Марксизм, позитивизм, различные формы технократического мышления рассматривали историю и общественное развитие как закономерный процесс, подчиняющийся объективным законам. В рамках этих подходов управление обществом мыслилось как реализация заранее известной логики развития, а политические и социальные институты – как инструменты воплощения «научно обоснованных» целей. Однако фактическая практика показала, что социальные системы реагируют на подобные вмешательства не линейно, а зачастую парадоксально, воспроизводя эффекты, противоположные ожидаемым [3].
Психологическое измерение данных процессов в значительной степени оставалось за пределами теоретического анализа. Массовое сознание рассматривалось либо как объект идеологического воздействия, либо как статистическая сумма индивидуальных установок. Такие феномены, как коллективная тревога, страх, агрессия, фанатизм и эмоциональное заражение, признавались, но не получали системного научного описания. Даже классические работы по психологии масс, начиная с Гюстава Лебона, воспринимались скорее как описательные или публицистические, чем как основание для строгой научной теории управления социально-психическими процессами [4].
Государственные и институциональные практики XX века активно использовали представление о возможности управления массовым поведением. Пропаганда, массовое образование, стандартизация культуры и дисциплинарные механизмы рассматривались как эффективные средства формирования «нового человека» или «социально желательного поведения». Однако результаты этих практик часто обнаруживали ограниченность подобного подхода. Массовые психозы, идеологические радикализации, внезапные социальные взрывы и разрушительные формы коллективного насилия свидетельствовали о том, что психика социума обладает собственной динамикой, не поддающейся прямому контролю [5].
С клинико-психиатрической точки зрения иллюзия управления обществом также сопровождалась игнорированием масштабных психических последствий социальных экспериментов XX века. Коллективные травмы, вызванные войнами, репрессиями, экономическими кризисами и идеологическим давлением, оставляли глубокий след в психической структуре обществ, проявляясь в повышенной тревожности, недоверии, склонности к авторитаризму или, напротив, социальной апатии. Эти феномены не укладывались в рамки индивидуальной психопатологии и потому долгое время оставались вне поля системного научного анализа, несмотря на их устойчивое воспроизводство на межпоколенческом уровне [6].
Таким образом, иллюзия управления обществом в XX веке была связана не с реальным пониманием социальной психики, а с переоценкой возможностей институционального и идеологического воздействия. Управление подменялось контролем, а контроль – регламентацией внешних форм поведения, без учёта глубинных психических процессов. Отсутствие адекватной онтологии социальной психики приводило к тому, что даже тщательно продуманные социальные проекты сталкивались с непредсказуемыми эффектами, которые интерпретировались как «ошибки реализации», а не как признаки фундаментальной ограниченности самой концепции управления.
На этом этапе становится очевидным, что XX век не создал науки управления обществом в подлинном смысле слова, а лишь сформировал устойчивую иллюзию такой науки. Эта иллюзия оказалась возможной благодаря относительной медлительности социальных процессов и ограниченности каналов массовой коммуникации. С наступлением цифровой эпохи данные предпосылки исчезли, и несостоятельность старых представлений об управляемости общества стала особенно заметной.
Продолжая анализ иллюзии управляемости общества, необходимо отдельно рассмотреть феномен социального планирования, который в XX веке воспринимался как высшая форма рационального контроля над историческим процессом. Экономическое и социальное планирование, особенно в условиях централизованных государственных систем, основывалось на предположении о принципиальной предсказуемости человеческого поведения при заданных структурных условиях. Предполагалось, что изменение материальных, образовательных или институциональных параметров автоматически приведёт к формированию заданных форм сознания и поведения. Однако эта логика опиралась преимущественно на упрощённые модели человека, в которых психическая реальность редуцировалась к рациональному реагированию на внешние стимулы [7].
На практике социальное планирование сталкивалось с сопротивлением, которое не могло быть объяснено ни экономическими, ни институциональными факторами в узком смысле. Массовые формы пассивного саботажа, двойного мышления, социальной апатии и латентной агрессии свидетельствовали о наличии автономных психических процессов на уровне социума. Эти процессы не поддавались прямому административному контролю и часто сохранялись даже при длительном и интенсивном воздействии. Тем самым обнаруживалось фундаментальное расхождение между формальной управляемостью внешних социальных структур и реальной неуправляемостью внутренней психической динамики общества.