Игорь Новицкий – Клиническая гипнотерапия. Теория, методология и практика в психиатрии и психологии (страница 3)
Клиническая практика месмеризма, особенно в парижский период, формировалась как комплексный терапевтический ритуал, включавший авторитет врача, особую обстановку, телесные манипуляции, коллективные сеансы и выраженные ожидания пациентов. Характерной стала сцена «кризов» бурных эмоционально-двигательных реакций, которые интерпретировались как признак лечебного процесса и «выхода болезни». Эти кризы по своей феноменологии могут быть соотнесены как с истерическими конверсионными проявлениями, так и с диссоциативными состояниями, возникающими в условиях социального заражения и высокой внушаемости (Janet P., 1889; Ellenberger H.F., 1970). Однако важнее другое: в практиках Месмера впервые наглядно проявился тот компонент гипнотерапии, который затем станет предметом дискуссий на протяжении двух веков, – терапевтическая эффективность, возникающая на стыке межличностного влияния, символической рамки и специфической организации внимания пациента. Уже в месмеризме можно увидеть прообраз будущей клинической дилеммы: где проходит граница между «специфическим» действием метода и неспецифическими факторами лечения, включая ожидание, доверие к врачу и социальный контекст (Kirsch I., 1994; Frank J.D., Frank J.B., 1991).
Ключевым событием, определившим дальнейшую судьбу месмеризма и одновременно рождение медицинского гипноза как отдельного направления, стали экспертизы французских королевских комиссий 1784 года. Комиссии, в состав которых входили выдающиеся представители науки эпохи, включая Бенджамина Франклина и Антуана Лавуазье, анализировали практики «магнетизма» и пришли к выводу, что эффекты не связаны с существованием физического флюида, а объясняются воображением, ожиданием и подражанием (Bailly J.-S., 1784; Franklin B. et al., 1784). Для современного читателя эти выводы могут показаться «сведением» гипноза к плацебо, однако исторически они имели более сложное значение. Комиссии фактически признали реальность наблюдаемых эффектов, но перенесли центр объяснения с физической субстанции на психологические механизмы. Тем самым был сделан решающий шаг: феномен перестал быть вопросом «тайной силы» и стал проблемой психологии и медицины, пусть ещё без адекватного языка описания. В определённом смысле критика месмеризма не уничтожила будущий гипноз, а, напротив, отделила клиническую реальность влияния от спекулятивной натурфилософии, задав направление дальнейшего развития (Ellenberger H.F., 1970; Gauld A., 1992).
Особое значение имеет то, что в заключениях комиссий прозвучала идея о необходимости контроля внушающих факторов и об опасностях бесконтрольного воздействия на пациентов. Уже в XVIII веке, задолго до появления современных этических кодексов, возникло понимание, что состояние повышенной внушаемости связано с уязвимостью личности и может быть использовано как во благо, так и во вред. Этот ранний этический мотив будет важен для нашей книги, поскольку клиническая гипнотерапия неизбежно предполагает асимметрию влияния: терапевт управляет рамкой, языком и смыслом интервенции, а пациент в определённые моменты снижает критичность и усиливает доверие. Следовательно, профессиональная ответственность здесь должна быть выше, чем в ряде других психотерапевтических методов, где внушение не является центральным механизмом (Spiegel H., Spiegel D., 2004; Япко M., 2012).
Внутри самого месмеризма постепенно сформировалась линия, которая непосредственно ведёт к медицинскому гипнозу. Речь идёт о работах маркиза де Пюисегюра, ученика Месмера, описавшего феномен так называемого «искусственного сомнамбулизма» – состояния, при котором пациент демонстрировал не бурные кризы, а спокойную сосредоточенность, изменённую чувствительность, повышенную восприимчивость к словам и способность к последующему забыванию части переживаний (Puységur A.-M.-J., 1784). Именно здесь зарождается клинически более «чистая» модель гипноза:
вместо массового ритуала – индивидуальное состояние;
вместо драматического кризиса – управляемая фокусировка;
вместо физического «флюида» – роль слов, контакта и психического настроя.
По сути, Пюисегюр первым эмпирически показал то, что позже станет аксиомой клинической гипнотерапии: гипноз не требует театральности; его ядром является специфическая организация внимания и отношений, в которых слово приобретает лечебную силу (Ellenberger H.F., 1970; Gauld A., 1992).
Если рассматривать месмеризм в более широком эпистемологическом контексте, то становится очевидно, что он оказался на пересечении нескольких важных линий. С одной стороны, это линия ранней психосоматической медицины, в которой тело и душа ещё не разделены окончательно, а болезнь допускает психические механизмы возникновения и облегчения. С другой стороны, это линия социальной психологии, хотя и не названная так в XVIII веке: групповой эффект, подражание, доверие к авторитету, заражение аффектом и ритуальная организация поведения становятся очевидными терапевтическими факторами. Наконец, это линия будущей клинической психопатологии: месмеризм предоставил материал для наблюдения феноменов истерии, конверсии, диссоциации и соматизации задолго до их систематического описания в неврологии и психиатрии XIX века (Charcot J.-M., 1882; Janet P., 1889). В этом смысле месмеризм следует рассматривать не как «ошибку истории», а как переходный объект: он одновременно содержит архаические элементы и зародыши научного подхода.
Важно также отметить, что конфликт вокруг месмеризма был не только научным, но и социально-политическим. Терапевтическая практика Месмера подрывала монополию академической медицины, создавая альтернативный рынок исцеления и новую фигуру терапевтической власти, основанной не на университетской легитимации, а на публичной демонстрации эффективности. Эта социальная напряженность усиливала поляризацию взглядов: сторонники видели в магнетизме революцию, противники – опасную псевдонауку. Подобная поляризация будет повторяться и в последующие эпохи вокруг гипноза и гипнотерапии, включая современные дискуссии о месте внушения, плацебо и контекстных факторов в доказательной медицине (Kirsch I., 1994; Colloca L., Benedetti F., 2005). Для клинического мышления принципиально важно не занимать идеологическую позицию «за» или «против», а удерживать двойную перспективу: признавать клиническую реальность эффектов и одновременно требовать методологической дисциплины в их описании.
В отечественной научной традиции интерес к внушению и «магнетическим» явлениям присутствовал уже в XIX веке, однако решающий вклад в медицинское осмысление суггестии и гипнотических феноменов связан с работами В. М. Бехтерева, который, в отличие от натурфилософских построений, стремился рассматривать внушение как объективно наблюдаемый психический процесс, встроенный в систему взаимодействия и обучения (Бехтерев В. М., 1903). Эта линия отечественной мысли методологически созвучна тому повороту, который произошёл после критики Месмера: перенос объяснения с гипотетического «флюида» на закономерности психики и поведения. Важно, что российская школа, формировавшаяся уже на этапе зрелой психиатрии и неврологии, опиралась не на месмеризм как таковой, а на дальнейшее развитие европейских подходов, однако исторически именно месмеризм сделал возможным саму постановку вопроса о внушении как медицинском факторе.
Для клинической гипнотерапии, описываемой в настоящем руководстве, месмеризм имеет значение как источник двух фундаментальных уроков. Первый состоит в том, что терапевтическое воздействие, связанное с внушением и изменением состояния сознания, может быть реально эффективным даже при неверной теоретической интерпретации. Этот урок предупреждает нас от наивного критерия «если теория неверна, значит и эффект иллюзорен». Медицинская история неоднократно демонстрировала, что практические эффекты иногда предшествуют адекватному объяснению; задача науки – не отрицать феномен из-за несовершенства гипотез, а уточнять механизмы и условия применения (Ellenberger H.F., 1970; Gauld A., 1992). Второй урок связан с рисками: отсутствие стандартизации, некритическая вера, коммерциализация и культ личности терапевта способны превратить метод в объект идеологий и злоупотреблений. Поэтому клиническая гипнотерапия, если она претендует на место в современной психиатрии и психологии, должна не дистанцироваться от внушения как «подозрительного» механизма, а, напротив, сделать внушение предметом строгого профессионального контроля, этических норм и методологической ясности (Spiegel H., Spiegel D., 2004; Япко M., 2012).
Наконец, месмеризм важен и в более общем смысле, поскольку он обозначает начало длительного процесса, который можно назвать «медикализацией внушения». До Месмера внушение и транс существовали преимущественно в рамках религиозного, магического или культурного поля; после Месмера они становятся предметом медицинских практик, полемик и экспертиз. В XIX веке этот процесс приведёт к разделению на школы и к появлению более строгих клинических моделей гипноза, в том числе в рамках неврологической традиции, связанной с именем Ж.-М. Шарко, и психологической традиции Нанси, связанной с А. Льебо и И. Бернгеймом (Charcot J.-M., 1882; Bernheim H., 1886). Именно к этому этапу мы переходим в следующей подглаве, где будет показано, как гипноз из полупубличного феномена «магнетических» салонов превращается в объект клиники, наблюдения и нозологического мышления, а также как вокруг него формируются различные модели – от «неврологической» до «суггестивной», определившие дальнейшую судьбу гипнотерапии в психиатрии и психологии.