Игорь Новицкий – Клиническая гипнотерапия. Теория, методология и практика в психиатрии и психологии (страница 2)

В европейской традиции важным промежуточным этапом между ритуально-магическими практиками и будущей медицинской гипнотерапией стали религиозные формы исцеления и массовые феномены внушения, наблюдаемые при паломничествах, проповедях, «чудесных исцелениях» и коллективных экстатических состояниях. С позиции современной клинической науки в таких явлениях заметны компоненты плацебо-реакции, социального заражения и диссоциативной регуляции аффекта, однако редукция их исключительно к «самовнушению» будет методологически неверной. Существенен контекст: религиозный ритуал создаёт стабильную систему смыслов, в которой симптом получает объяснение и перспективу изменения; для многих пациентов именно смысловая реконструкция переживания является не менее важной, чем собственно физиологическая динамика. Этот тезис будет неоднократно возвращаться в книге при анализе психотерапевтической природы гипноза и роли терапевтического альянса (Фрейд З., 1912; Frank J.D., Frank J.B., 1991).

Особое место в до-научной предыстории гипноза занимает феномен «исцеления словом», исторически присутствующий в медицине разных эпох. Даже в тех культурах, где отсутствовала разработанная психология, существовало практическое знание о том, что определённая форма речи (ритмизованная, авторитетная, адресная) способна изменять состояние человека. В античной и средневековой медицинской мысли (внушение и убеждение) нередко понимались как часть врачебного искусства, хотя и не выделялись в самостоятельный метод. Гипнотерапия, возникшая позднее как специализированная технология, в этом смысле является не «чужеродным телом» в медицине, а радикальной концентрацией того, что в той или иной мере всегда присутствовало в клинической практике: влияние врача на пациента через слова, ожидания и отношения (Бехтерев В. М., 1903; Balint M., 1957).

В русской научной традиции, особенно в конце XIX – начале XX века, вопрос о внушении и его роли в терапии получил не только клиническую, но и общепсихологическую и нейрофизиологическую постановку. Работы В. М. Бехтерева, развивавшего идею психического влияния и суггестии в рамках объективной психологии, существенно способствовали тому, чтобы внушение перестало восприниматься как чисто «таинственное» действие и стало рассматриваться как закономерный феномен взаимодействия, подлежащий наблюдению и анализу (Бехтерев В. М., 1903). В дальнейшем, в иной методологической парадигме, И. П. Павлов описал гипнотические состояния в связи с учением о торможении и фазовых состояниях коры, что придало феноменам сна, транса и внушения физиологический язык описания и приблизило их к научной модели (Павлов И. П., 1923). Хотя эти концепции не исчерпывают сложности гипноза, они демонстрируют важный для нашей темы принцип: гипноз становится медицинским методом не тогда, когда «существует как феномен», а тогда, когда феномен получает операционализируемые описания и встраивается в причинные модели, доступные критике и проверке.

До-научные формы транса имеют прямое отношение к современной клинической диагностике не только в историческом, но и в нозологическом смысле. Международные классификации признают, что трансовые и «одержимые» состояния могут выступать как проявления психопатологии в спектре диссоциативных расстройств. В МКБ-10 выделены расстройства транса и одержимости в составе диссоциативных (конверсионных) расстройств, при условии, что данные состояния выходят за рамки культурно одобряемых практик и сопровождаются страданием или нарушением функционирования. В МКБ-11 диссоциативная феноменология также сохраняет место для трансовых состояний, подчёркивая необходимость различать культурно санкционированные формы изменённого сознания и клинические состояния, требующие лечения. Уже из этого следует принципиальный вывод: современная психиатрия, при всей своей критичности к гипнозу как методу, вынуждена признавать реальность тех состояний сознания, которые исторически описывались как транс и которые в определённых условиях становятся клинически значимыми. Следовательно, изучение до-научной предыстории транса не является «экскурсом»; оно помогает понять, почему феноменология гипноза тесно связана с диссоциацией, культурой и контекстом, а также почему гипнотерапия неизбежно располагается на границе между физиологией и смыслом.

Ключевым методологическим вопросом при обсуждении до-научных форм внушения является проблема разграничения: где заканчивается культурная практика и начинается клиническая патология, где «норма» ритуала превращается в расстройство, и где терапевтическое воздействие является лечебным, а где – потенциально травматичным. Исторически ритуал мог одновременно выполнять функции регуляции эмоций и социального контроля, а фигура «целителя» – быть и терапевтом, и носителем власти. Для современной клинической гипнотерапии это принципиально: любая работа с внушением неизбежно затрагивает уязвимость пациента и его зависимость от интерпретации происходящего. Отсюда проистекает необходимость этических ограничений и контрактных рамок, которые будут подробно обсуждаться в Отделе IV. При этом сама историческая связь гипноза с властью и авторитетом не должна рассматриваться как «пятно» метода; напротив, она позволяет увидеть, что внушение – это не магия, а социально-психологический механизм, который в клинике должен быть дисциплинирован научной ответственностью и профессиональной этикой (Бехтерев В. М., 1903; Spiegel H., Spiegel D., 2004).

Если рассматривать до-научные формы транса с точки зрения будущей клинической практики, то можно выделить ещё один существенный аспект: ритуальный транс часто выступал как способ переработки травмы и внутреннего конфликта в символическом пространстве. Там, где современная психотерапия использует нарратив, экспозицию, когнитивную реструктуризацию или психодинамическое осмысление, традиционный обряд применял драматизацию, метафору, телесный катарсис и социальное подтверждение «перемен». Эта параллель не означает тождественности методов, но указывает на общую психологическую функцию: создание условий, в которых человек способен пережить и переоформить свой опыт. Именно поэтому в клинической гипнотерапии столь важны образность, символизация и индивидуальная метафора, особенно при работе с тревогой, фобиями, зависимостями и функциональными расстройствами, включая речевые нарушения, где прямое рациональное воздействие часто ограничено (Erickson M.H., Rossi E.L., 1979; Lynn S.J., Kirsch I., Hallquist M.N., 2008).

Значение до-научных форм транса для нашей книги состоит, таким образом, не в экзотической реконструкции «архаических» практик, а в выявлении фундаментального основания гипноза как феномена: гипноз исторически возникает там, где внимание может быть организовано особым образом, где слово и авторитет способны преобразовывать переживание, и где символическая рамка придаёт происходящему субъективную реальность. Современная клиническая гипнотерапия, претендующая на научную состоятельность, не отказывается от этих оснований, но переводит их на иной уровень: от ритуала – к протоколу, от авторитета – к терапевтическому альянсу, от мистики – к операционализированным понятиям, от культурного сценария – к индивидуализированной психотерапевтической задаче. В следующей подглаве мы проследим, как эта трансформация оформляется в Европе XVIII века в виде месмеризма и как именно на стыке медицины, философии и социальной психологии возникает первый проект «медицинского гипноза», который станет отправной точкой дальнейшей клинической истории метода (Месмер Ф. А., 1779; Ellenberger H.F., 1970).

1.2. Месмеризм и рождение медицинского гипноза

Переход от до-научных форм транса и внушения к медицинскому пониманию гипноза связан не столько с внезапным «открытием» нового феномена, сколько с институционализацией уже существующих психофизиологических закономерностей в рамках европейской науки XVIII века. Именно здесь возникает исторически первая попытка описать состояния, напоминающие гипноз, в языке причинности, терапии и универсального закона, то есть в форме, пригодной для медицинской легитимации. Центральной фигурой этого поворота стал Франц Антон Месмер, чья деятельность, несмотря на многочисленные критические оценки, сыграла роль катализатора: благодаря Месмеру феномены внушения и транса впервые стали предметом систематического общественного обсуждения, медицинской практики и научной экспертизы (Месмер Ф. А., 1779; Ellenberger H.F., 1970).

Месмеровская концепция «животного магнетизма» изначально претендовала на статус натурфилософского объяснения болезней и их лечения. В ней предполагалось существование универсальной, тонкой, физически реальной субстанции или «флюида», циркулирующего в природе и организме, нарушение движения которого приводит к страданиям, а восстановление – к исцелению (Месмер Ф. А., 1779). С точки зрения современной науки эта теория не выдерживает критики, однако методологически важен сам факт, что Месмер стремился придать терапевтическому влиянию врача физикалистскую, «объективную» основу, соответствующую духу эпохи Просвещения. Тем самым он невольно подготовил почву для того, чтобы феномены, исторически ассоциированные с мистикой и религиозной экзальтацией, могли быть предъявлены как предмет медицинского знания. Парадоксальным образом именно ошибочная гипотеза о «флюиде» способствовала началу научного процесса: она сделала трансовые и суггестивные явления публично обсуждаемыми, воспроизводимыми в лечебной процедуре и, следовательно, потенциально проверяемыми (Ellenberger H.F., 1970; Gauld A., 1992).