Игорь Николаев – Справедливость для всех (страница 32)

— Когда получится, ставьте на тыльную сторону ладони.

— А потом? — злился Молнар.

— Потом на локоть. И чем короче палка, тем сложнее.

Молнар поскрипел зубами, вдруг неожиданно и подозрительно успокоился. Кивнул, протянул обратно палочку со словами:

— Благодарю. Упражнение бретеров?

— Да. Развивает мельчайшие мышцы и сухожилия. Само по себе оно бойцом не делает, но полезно в совокупности.

Следующий вопрос барона удивил вновь, куда сильнее:

— А еще что-нибудь покажете?

Елена поневоле улыбнулась, вспомнив, что Чернхау ненавидел страшной ненавистью вопрос-просьбу, который ему регулярно задавали новички, особенно желавшие за пару дней подготовиться к поединку: «покажите прием». Или даже «приемчик», если страждущий хотел казаться знатоком.

Кажется, Ауффарт принял улыбку на свой счет. Что ж, почему бы и нет, уж точно не повредит.

— Покажу, — честно пообещала фехтовальщица. — На привале. Понадобится несколько мелких вещиц, которые не жалко будет испортить или потерять.

Например, пробки от пластиковых бутылок… хотя они появятся здесь через века. Если вообще появятся. Мысль о пробках напомнила грустные размышления Деда о флягах, тех самых, настоящих. Когда-то фляга — это звучало гордо, и многое значило, особенно для советского человека, не избалованного товарным изобилием. Их покупали, выменивали, делали сами, гордились, хранили, берегли. А затем пришла эпоха бездушного копеечного пластика, и он убил всю романтику.

Прискорбно, конечно, и все-таки Елена многое отдала бы за обычную ПЭТ-бутылку, чтобы пользоваться оной вместо стеклянной фляги в оплетке из ремешков. И, тем более, бурдюков, насыщавших воду неповторимым ароматом кожи, воска и прочей дряни

— К слову, — обратился Молнар, не торопясь отъезжать. — Насчет бретерских наук. Я бы попросил…

Он тихонько напрягся в седле, будто совершая некоторое усилие, очевидно, вежливая просьба, тем более женщине, оказалась бароны непривычна.

— Да, я слушаю вас.

Елена ожидала, что сейчас последует челобитная о еще одном «приеме», но барон удивил снова.

— Я знаю, что в городе вашему дру… спутнику бросил вызов некий заезжий мастер. Но подробностей не ведаю. Будьте любезны, расскажите?

— Уместно ли обсуждать человека за его спиной? — ответила вопросом на вопрос женщина. — Быть может, лучше поговорить с ним?

— Но я обращаюсь к вам. Человеку, что наблюдал за теми событиями как зритель. Со стороны. Сами знаете, когда находишься в гуще схватки, ни черта не видишь и не понимаешь. Ни один кавалер не может честно и справедливо рассказать о бое, где неистово бился. Я хочу послушать о том, что было. А не то, что казалось воину, который заглядывал на ту сторону жизни.

Безграмотно, подумала женщина. «Та сторона жизни» — безграмотно. И все-таки образно, факт. Барон снова показал, что неглуп. Он понимает разницу между непосредственным участником событий и сторонним свидетелем.

«Но знал бы ты, морда высокородная, насколько я была очевидцем… и участником»

Былое…

На это раз страшно не было, только весело, шумно и пьяно.

Первую неделю город затаился и выжидал. Конечно, все радовались, выпивали, чуточку праздновали, но — осторожно и затворив двери с окнами, в частном порядке. Поскольку все еще могло вернуться. Но, получив сундучок отступных денег, наемный отряд бодро затопал к югу, туда, где никак не успокаивалась тетрархия под знаменем с белым кольцом на красном фоне и, по слухам, нынче правили две королевы. А вот когда стало ясно, что злодеи не вернутся, и барон покусал губами голую кость (или не кость…) в очередной раз… Тогда-то и началось.

Если поглядеть на ситуацию беспристрастно, повод имелся больше для печали. Дела в Свинограде обстояли куда лучше, чем в целом по округе, и все же были весьма далеки от блестящих. Свинопоток, за счет которого прежде существовал и богател город — оскудел, и дело шло к тому, что дальше все станет еще хуже. А новые промыслы, в том числе бумажная мануфактура, лишь разворачивались, и было неясно, получится ли в долгосрочном периоде из этого сколь-нибудь значимый профит. Сельскохозяйственная округа нищала, собственная продуктовая база выживание города никак не обеспечивала, даже при нормировании. В казне, благодаря строгой бюджетной дисциплине и рачительному использованию подотчетных денег, все еще звенело, но после выкупа — едва-едва. А к весне хлеб подорожает вновь, тут можно было даже не гадать. То есть будущее оставалось крайне туманным и повода к оптимизму не давало.

Но… это все было «потом», и к естественному человеческому «я подумаю об этом завтра» примешивался также сильный религиозный момент: Пантократор дал и даст еще, не напрасно же Единый уберег Фейхан от происков неправедных. Ну и, в конце концов, очевидно было, что при всей «беззубости» осады Фейхан счастливо проскочил под смертной косой очень больших неприятностей, потому что ворвись таки злодеи внутрь… тогда все развернулось бы совершенно иначе, куда менее доброжелательно и спокойно.

В общем, на исходе пятого дня от завершения осады и ухода вражеской армии, городской совет объявил, что испытание кончилось, и народное гуляние обрело настоящий размах.

Елене хотелось праздника, веселья и развлечений. Нельзя сказать, что женщина чрезмерно утомлялась в предыдущие дни/недели, однако повседневные заботы и в целом пресс ожиданий сказались на ее душевном состоянии тоже. Так что Елена отправилась с обходом всей Армии, дабы посмотреть на занятия и моральное положение коллег, имея конечной целью вечером напиться (разумно) и найти романтические приключения (если получится). Потому что душа жаждала чего-нибудь этакого.

Для начала она встретила как раз того, кто мог бы предоставить необходимую романтику, если бы не тупил и не страдал от комплексов. Разговор, прямо скажем, не задался. Раньян, как все последние недели, держался очень вежливо и доброжелательно, но с ощутимой отстраненностью, не желая поднимать холодное стекло, разделившее двух прежде симпатичных друг другу людей.

Елена предполагала… да что там, была уверена: здесь неудачно совместились две неприятности. Во-первых, обида на еленин перфоманс в Чернухе, когда женщина буквально выкрутила руки всей компании, вынудив сражаться за доброе дело. Во-вторых, самоощущение ненужности. То, что можно было бы назвать кризисом востребованности и осознания своего места в мире. Раньян отстранял рыжеволосую подругу как причину едва не случившейся гибели юного Готдуа и как напоминание о том, что теперь даже фемина с мечом сильнее «лучшего бретера в своем поколении». А затем недобрую лапу наложило беспощадное время. Чем дальше, тем сложнее становилось кому-нибудь сделать первый шаг и попробовать разбить крепнувшую преграду. И так, день за днем, по крайней мере у Елены крепла тихая, малозаметная, но все же ощутимая мысль, даже мыслишка — а оно ей надо по большому счету?

В конце концов, люди сходятся и расходятся. Иногда расходятся быстро. Их с бретером связало некое влечение, а также общая борьба за существование, однако — не вышло, не получилось. Что ж, бывает, не так ли? Больно, тоскливо… жизненно и обыденно, к сожалению.

Перекинувшись несколькими фразами, они вежливо попрощались и разошлись в противоположные стороны. Раньян отправился нести службу при Артиго, Елена затопала дальше. Она встретила Марьядека и порадовалась за него — горец энергично прожигал жизнь в компании некой дамы, судя по всему, вдовы, готовой к авантюрам. Надо сказать, во всей Армии браконьер-пикинер изначально демонстрировал наибольшую осторожность и адекватность в общении с противоположным полом. При том, что Марьядек менял подруг часто и разнообразно, его половые приключения еще ни разу не принесли каких-либо неприятностей, индивидуальных или коллективных.

Кадфаль молился в городской церкви. У искупителя была одна существенная проблема: когда он занимался всевозможным «экшеном», то грустил, что душой отдаляется от Бога. И наоборот, если выдавалась относительно долгая пора без кровопролитий, бывший крестьянин задумывался над тем, что в мире слишком уж много безнаказанного порока и греха. Раньше это слабо проявлялось, но двойная беда — потеря старого товарища Буазо и тяжкое увечье — обострили комплекс. Душа искупителя требовала новых подвигов, но выздоравливающее тело и обстоятельства в целом пока не располагали к убийствам во имя Его. Поэтому Кадфаль, если не сторожил на стенах, проводил день-деньской в церкви, общаясь с Пантократором напрямую.

От Гаваля лекарка ожидала как раз деятельного участия в городском веселье, но… Менестрель завис у мастера Чернхау. Собственно к фехтмейстеру более-менее регулярно захаживали почти все участники Армии, но Гаваль внезапно стал это делать ежедневно, как бы не чаще Елены. Что случилось в Чернухе, юноша никому не рассказывал, а лекарка не спрашивала, но те события мощно перевернули сознание парня. Нелепый и смешной трубадур довольно методично превращался в полезного сподвижника, готового послужить господину и пером, и клинком. По законам диалектики, после того, как юноша перестал соблазнять (неудачно) девиц и занялся саморазвитием, девицы сами начали живо интересоваться драматически-мрачным господином, который предпочитал девушкам упражнения с топориком. И к тому же носил притягательно-эстетскую повязку, за которой наверняка скрывалось не только увечье, но и какая-нибудь тайна.