Игорь Николаев – Справедливость для всех (страница 29)

— Что?..

Сказала и устыдилась, едва не прикусив язык. Глупое, неуместное слово.

— Считайте, договорились, — бросил Ауффарт в пустоту, глядя мимо собеседницы.

— Выезд к закату?..

— Поедем «под фонарем». Время ценно. Дороги не слишком хороши. Если ветер надует с гор снегопад, застрянем надолго.

— Я поняла.

Что тут еще сказать?.. Нечего, пожалуй.

— Баня, прачки, — пробормотал Ауффарт, будто запоминая. Развернулся и ушел. Похоже, на сей раз, он пришел один, без слуг и дружинников, даже без кастеляна.

Очередное драматическое исчезновение, подумала Елена. Только в завершение более содержательной сцены. Хотя, конечно, все это может быть лишь хитрой ловушкой… Сейчас подумаем. Но сначала…

— Выходи, — негромко позвала она.

Ничего не произошло.

— Выходи, — повторила фехтовальщица, кутаясь в теплый плащ. — Я слышала, как ты спряталась, когда он пошел к лестнице. Дерево скрипело.

Край неба окрасился в багровые тона. Луна казалась особенно блеклой, чуть ли не прозрачной. Воздух был очень чист, словно холод со Столпов выморозил дым, пыль и другие помехи в атмосфере.

Любовница Молнара шагнула на доски настила, робко и осторожно, нервно ломая пальцы. Блондинка озиралась и вообще казалась дико перепуганной.

— Не обижу, — пообещала Елена, чувствуя, как остывает кровь и расслабляются мышцы. Похоже, сегодня занятие окончено. — Говори, что хотела. Я не стану ему передавать.

Блондинка смотрела глазами перепуганного зверька. Красивая, подумала фехтовальщица. Очень красивая даже по меркам города и разного мелкого дворянства с купечеством. А вот руки… руки человека много и тяжело работающего. Обычные для крестьянки. Еще несколько лет, и пальцы окончательно скрючатся, кожу высушит до состоянии пергамента стирка в холодной воде, артрит изуродует ладони. И красота эта поблекнет, износится. А барон себе другую любовницу найдет.

— Говори, — повторила лекарка и убийца.

— Оставь его… — прошептала светловолосая. — Умоляю… оставь.

— Не претендую, — поджала губы Елена и поняла, что сельская красотка наверняка таких слов не знает. — Мне твой мужчина без надобности. Соблазнять его не собираюсь. Я ему также не интересна. Ну… в этом смысле. Успокойся и уходи.

— Нет. Оставь, — громче и настойчивее повторила селянка.

— Да что тебе нужно? — рассердилась Елена.

— Ты его погубишь! — еще громче сказала блондинка. — Вы его погубите… Он с ума сходит по этому проклятому городу. Снова пойдет его брать на железо. Снова… Раньше обходилось. А теперь нет.

Рыдающий тон плохо вязался с короткими рублеными фразами, которые лучше подошли бы мужчине и бойцу. Светловолосая, кажется, едва удерживалась от горьких рыданий.

— Я тебя… вас… прошу!

Она упала на колени перед Еленой, та машинально сделала шаг назад.

— Оставь! — лекарка предупреждающе вытянула вперед ладонь. И просительница действительно расплакалась.

— Ну, пожалуйста! Что вам стоит… оставьте вы его, дайте жизни… Ничего не получите и его погубите.

Нехорошо, подумала Елена. Нехорошо… еще один свидетель. Хотя, с другой стороны, если/когда закрутится движ, скрывать будет поздно все равно. Да и кому, что эта бедолажка сможет рассказать? Не рванет же она в Свиноград, закладывать господина. Тем более, тут, кажется, высокие чувства. Так любит злобномордую скотину? Или попросту боится перемен, а то и возможности остаться без покровителя?

Вспомнилась несчастная Витора. Девочка, дорого заплатившая за такую вот, прости господи, страсть. Хотя у нее-то вроде бы все начиналось по согласию, а тут, если на тебя положил глаз хозяин, выбора особо нет.

— Не понимаю, — Елена почесала зудящее ухо без мочки. — Что ты-то так против? Если получится, станешь городской. Попросишь у Ауфф… господина домик. Лавочку какую-нибудь. Все лучше жизнь будет.

— Мне нагадали, — шептала несчастная, по-прежнему не вставая. Ее большие светлые глаза сверкали от слез под восходящей луной. Было красиво. — Город принесет погибель. В городе ждет смерть! Молю, молю, молю! Отстаньте от него, оставьте нас! Все вы… Не губите… Уходите!

Елена подумала немного и вздохнула. Что тут говорить, было неясно. Утешать, объяснять, убеждать… Все кажется глупым и неуместным. Сказать просто «не могу»? Или «не хочу», что честнее? Пока лекарка ломала голову, наложница все поняла и так. Она всхлипнула, быстро затерла по лицу развязанным тюрбанчиком. Елена протянула руку, чтобы помочь встать, но безымянная плакальщица отшатнулась с гримасой ужаса, как от настоящей ведьмы. Сама поднялась и, мелкими шажками пятясь, ушла. Молча. Лишь бросила на прощание такой взгляд, что Елена, пожалуй, вздрогнула бы, если бы не видела в жизни вещи куда страшнее. Во взгляде том была неприкрытая, чистейшая ненависть, то чувство, что разгорается за считанные мгновения из разбитых надежд и горя, а тлеет затем годами.

Вот еще один человек, спиной к которому теперь не стоит поворачиваться — грустно подумала Елена и стала собираться. Холодало с каждой минутой, обещали баню, да и Раньян быстро шел через двор, а на поясе у бретера вновь покоилась верная сабля. Очевидно, Молнар хотел показать доверие.

Баня… Елена потянулась, растягивая «остывающие» мышцы. Сладко зажмурилась, предвкушая горячую воду, целительный пар и чистую одежду.

Если выгорит затея, решила она напоследок, сама попрошу, настоятельно попрошу барона обеспечить блондинку жильем и содержанием. Так будет правильно и справедливо. Потому что справедливость — это хорошо. Справедливость для всех и каждого.

Былое…

— Ум-м-мхм-м-мгм-м-м-м… — проворчал старейшина, глядя на Елену с истинно патриархальным недоверием. Так, что женщина почувствовала себя одновременно евреем в православной бане, менялой в храме, а также негром на собрании Ку-клукс-клана.

— Это че, значит… — протянул старшой, не сводя глаз с женщины в мужском платье и кепке. — Мечедрыжец наш… тово… доспех тебе сделать просит?

— Да, — подтвердила Елена, стараясь не отводить взгляд и не смеяться.

— Э-э-э… у-у-у… А-а-а… а зачем? — подозрительно спросил мастер. Он же «старейшина», «старший» и «старшой», смотря, как и в какой ситуации произносить.

Зачем?.. Действительно, а зачем?

Шел к завершению пятый день осады. Вновь повторялось классическое «ожидания против реальности». Елена ждала привычной по книгам и фильмам картины — пожары, забрасывание города камнями из осадных машин, таран, долбящий ворота. Зловещий вой труб и не менее зловещие барабаны, под чью дробь идут к стенам колонны злодеев с лестницами. Все горит, кругом плач и стенания.

В принципе так почти все и было, но, цитируя Чернхау — «как бы так сказать» — на минималках. Кое-что враги сожгли, но без перебора, в основном по необходимости, для согрева и готовки. Полевых кухонь Елена не увидела, очевидно, графское новшество до местной глуши пока не добралось. Чтоб все предместье горело от края до края — и близко не было.

Осаждающие честно сходили на приступ, целых два раза, и вновь «лайтово», пробно. Убедились, что защитники стоят на стенах прочно, стреляют часто и сдаваться не собираются. Постучали «бараньей башкой» в крепкие ворота (которые горожане на всякий случай еще и заложили изнутри кирпичами без раствора). Когда сверху начали лить смолу — таранщики отступили. Подкатили осадную башню к другим воротам, но с тем же успехом. Ночами лазутчики старались влезть на стены, их всех замечали, поднимали тревогу и по большей части давали сбежать, не преследуя, символически пуская вдогонку стрелы. Никакой особенной жестокости, резни, мучительств, отсеченных голов и прочего экстремизма.

Несколько городских попали в плен (в основном те, кто по разным причинам не успел сбежать под защиту стен). Их быстро и деловито, не торгуясь, поменяли на врагов, которых горожане захватили на тех же стенах. Противники разве что руки друг другу не пожимали. То, что с каждой стороны по ходу противостояния уже образовалось по нескольку мертвецов, раненых и калек, воспринималось сугубо философски, как вполне рядовой набор событий.

Бьярн, как оказалось, в самом деле, был известной, отчасти даже легендарной личностью, в среде наемников его хорошо помнили. Ежедневно бывшие коллеги по непростому занятию ходили в гости под «баронов уд», и, прикрываясь на всякий случай щитами, дружно вспоминали о том, как интересно жил и эффективно трудился в сфере разбоя нынешний искупитель. Елена узнала много интересного и страшного, теперь она хорошо понимала, отчего Белый Рыцарь вечно хмур и злобен. С таким набором чудовищных грехов за спиной в царствие небесное даже истинного праведника не пустят. Дьедонне ржал, как боевой конь, и пил «за храбрые подвиги наилучших!». Арнцен тоже приходил послушать, бледнел и, кажется, уже не очень хотел принять посвящение в рыцари от седого страшилы. Бьярн счастья от перечисления былых заслуг не испытывал, в бешенстве ревел всяческие проклятия, обещая длинноязыким кары и воздаяния, на том свете и на этом. Скоро к рыцарю присоединился Кадфаль, идущий на поправку, оба искупителя повадились отвечать клеветникам проповедями, безыскусными и простыми, зато с душой. Все это крайне понравилось и горожанам, и наемникам, так что сия «осада» окончательно превратилась в какой-то балаган.

И никаких поединков насмерть у стен. Осаждающие не рвались, Бьярн и Кост не напоминали о свирепых обещаниях.