Игорь Николаев – Справедливость для всех (страница 27)

Артиго ждал в молельне, один. Прочая компания осталась за дверью, с пониманием относясь к желанию молодого приматора обратиться к Господу с молитвой и просьбой о снисхождении.

Бьярн отложил оселок и молча кивнул, предлагая зайти. Марьядек отступил в сторону, подняв алебарду, которой перегораживал дверной проем. Горец очень серьезно воспринимал свое назначение господином и старался вести себя как настоящий «страж тела», а также будущий командир личной гвардии. Елена вошла и осторожно прикрыла за собой дверь без засова.

Артиго стоял на коленях перед небольшим алтарем, который напоминал пюпитр со свечами, а также благовонной лампой. Под ногами у мальчика покоилась мягкая подушечка с кисточками. Вторая лежала рядом.

Молодой Готдуа почти не изменился с ночи битвы за Чернуху, только стал чуть выше и еще изможденнее на вид — мальчик стремительно пошел в рост, но веса почти не прибавил, так что ныне был похож на растянутый в длину скелетик. А еще огня и просто жизни в глазах прибавилось. Парень не то, чтобы перестал напоминать аутиста, выключенного из мира, однако теперь напоминал существенно меньше.

Артиго жестом указал на подушку, Елена скопировала позу господина, набожно склонив голову. Женщина редко молилась, как правило, по особым случаям, когда и в самом деле требовалось чудо. В обычных же обстоятельствах Елена придерживалась мнения, что Бог (если таковой имеется), как известно, всеведущ, поэтому сам лучше знает, в чем действительно испытывает нужду молящийся. Лекарка использовала тянущиеся минуты для того, чтобы еще раз представить, как, в случае чего, развернуть операционную где угодно, хоть посреди улицы, сразу же за воротами, на мостовой. Это если переговоры с бароном и наемниками пойдут совсем плохо, и все закончится отступлением с боем.

А идея Гаваля то неплоха… Или того, кто ему подсказал взять специальный щит. Опять эта специфика и проблема, которая уже не раз подводила женщину. Если ты определяешь себя как самостоятельного и полноправного члена общества, следовательно, вопрос адекватного соответствия — твоя и только твоя забота. Могут что-нибудь подсказать, но скорее всего — нет, не станут, рассчитывая, что сам как-нибудь справишься. Не берешь, не просишь — значит, не испытываешь нужды.

— Мне страшно, — сказал Артиго без перехода, тихо и глядя в пол стеклянным взглядом.

— Мне тоже, — так же тихо постаралась ободрить его женщина.

— Ты не понимаешь, — мальчик слегка повертел головой на тонкой цыплячьей шее.

— Да, наверное, — согласилась Елена.

Подушка была удобной, вставать не хотелось. Почему-то слегка заныло усеченное ухо.

— Я сын моей семьи. Кавалер, и потомок людей чести в десятках поколений, — глухо промолвил Готдуа, уставившись в пустоту. — Война это наш хлеб, вино и воздух.

Елена сочла за лучшее промолчать и слушать. Решение оказалось правильным.

— Но я боюсь, — прошептал Артиго. — Я ужасно боюсь.

— Как давно? — решила уточнить Елена, убедившись, что не перебьет сюзерена.

— После того как Раньян убил тех… ну, когда я… от вас… — парень с явной неловкостью, даже стыдом вспоминал ту ночь, когда наивно бежал под защиту врагов и вынудил бретера во второй раз биться сразу против нескольких. Второй и не последний.

Он помолчал, мрачно сопя, как обычный сердитый подросток.

— А потом… с каждым разом… — с расстановкой произнес мальчик. — Становилось хуже и хуже. Теперь у меня дрожат руки от одной лишь мысли о кровопролитии. И… совсем…

Он вновь замолчал. Елена отлично его понимала и хорошо помнила мокрые штаны императора после боя за деревню. Понимала также и то, что хватит лишь послова, призрачного намека, и Артиго не забудет. Не забудет и никогда не простит.

— Я вижу собственную погибель, — выдавил сквозь зубы мальчик. — Не предвидение, нет. Мысли, которые не в силах обуздать. Бесчисленные смерти от всех возможных причин. И… в сердце моем поселился ужас. Достаточно лишь представить каплю крови, не то, что увидеть. Ничего не могу поделать.

Только сейчас он повернул к женщине голову, посмотрел глаза в глаза. Зрачки отрока были ненормально расширены, казались черными провалами куда-то в замогильную бесконечность.

— Я Готдуа. Но я не воин. Не боец. Как же мне вести за собой людей на смерть, если… если с рассвета все съеденное и выпитое…

Он вновь умолк, и Елена вздрогнула, так жутко исказилось костлявое лицо юного дворянина.

— Я неполноценный, — буквально прохрипел Артиго, и страшно было слышать вполне взрослые интонации от мальчишки, которому и четырнадцати еще не исполнилось. — Я не мужчина. Я лишь половина мужа. Или того меньше.

Елена подождала — последуют ли рыдания, и не дождалась. На городской башне прозвонили часы. Они представляли собой больше элемент декора и статуса, показывая силу и богатство Фейхана. Но другого измерителя времени все равно не было, так что все ориентировались на них. Час до встречи с главарями осаждавших. Вроде бы и немного — если не брать во внимание, что сейчас придется импровизировать на коленке сеанс реабилитационной психотерапии.

— Нет, — сказала она. — Ты не полумуж. И ты вполне полноценный. Твое состояние это не ущербность и не трусость. Это беда и болезнь души. Последствия раны.

— Души? Раны?

— Да. Душа человека не вещественна. Ее нельзя пощупать, измерить. Но так же как рука и нога, она может быть уязвлена. Ее можно ранить, и… шрамы останутся навсегда. И не только шрамы.

— Как у Кадфаля? Он будет хромать до конца жизни.

— Да. Примерно так. Но у него изранено тело. А у тебя душа. Ты видел слишком много и слишком рано.

Артиго прерывисто и протяжно вздохнул. Спросил:

— В твоем… в нашем языке есть слово для такого состояния?

— Да. Но я его не помню. Это и не важно. Важно понимать, что твоя беда — не трусость. Это именно беда. Как незаживающая язва в месте, куда вонзился чужой клинок. Шрам не исчезнет. Это неприятно, и все-таки люди живут без рук и без ног. Следует принять новое состояние. И строить новую жизнь, помня, что в холод от ран будет ломить кости, поэтому надо запасти теплый шарф и плащ.

Новый вздох мальчишки.

Не спорит, подумала женщина. Это полное доверие или он просто не считает нужным оспаривать то, что кажется нелепостью для рафинированного представителя военной аристократии?

— Сегодня тебе не придется воевать, а после будем думать, как справиться с этой бедой. Как… заживить раны в душе, — пообещала она. — Главное, стоять с важным видом, пока Шапюйи будет… вещать. Самому говорить очень мало. Пусть видят приматора, который считает ниже своего достоинства даже смотреть на барона. Не то, что говорить с ним. И тем более с каким-то наемным сбродом. А если начнется… замес, братва вытащит. Мы вытащим.

— Не ты.

— Что?

— Не ты, — повторил Артиго. — Мой лекарь и фамильяр останется. Здесь, за воротами, внутри городских стен.

— С хрена бы? — искренне удивилась Елена и отреагировала соответствующе, простонародно.

— Все и всегда может пойти не так, — с абсолютной серьезностью вымолвил подросток, обсуждающий смерть и увечья как само собой разумеющееся. — Может быть все пройдет мирно. А может быть, и нет. Может быть, отобьемся. Или нет. Я верю в… братву. Но знаю и то, что вполне может случиться худшее.

Пауза. Молодой человек благочестиво сложил руки на груди, Елена увидела, что пальцы господина дрожат, и это не быстропроходящий озноб. Женщина стиснула зубы, стараясь не выдать, что заметила тремор. Артиго же закончил:

— В таком случае я хочу, чтобы остался жив, цел и на свободе тот, кто поможет. Спасет меня из плена.

— Ваше Величество слишком высоко оценивает мои таланты, — с горечью улыбнулась Елена, поневоле вспоминая лица тех, с кем свела ее судьба, и кого не было нынче в живых.

— Это мне решать, — взгляд маленького… впрочем, нет, уже не маленького, а юного Готдуа полыхнул темным огнем. — Я оцениваю твои таланты достаточно высоко. И хочу, чтобы ты осталась.

— Как пожелаете, — Елена склонила голову. — Я останусь.

Кстати, небезызвестный Константин Асмолов, он же Маккавити, рассказывал мне, что южнокорейские студенты (любящие и умеющие зарубиться по-взрослому с полицией) разрабатывали очень интересные методики применения гражданских подручных средств как импровизированного оружия. Почтенное место в этом своде навыков занимал скейтборд, а пользовались им как фехтовальной павезой, в том числе с опорой на европейские описания.

Глава 7

Причуды осадного положения

Сейчас…

Холодный ветер дергал одежду, старался прокусить шерсть. Внизу ледяной напор еще как-то сдерживали, рассеивали дома и заборы, здесь же, на вершине амбарной башни, «предгорный» мог разгуляться от всей души. «Предгорным» такой ветер называли потому, что, как считалось, он рождается в самом сердце Столпов, там, где в глубине высочайших гор скрыта земная ось, упирающаяся верхним концом в райские кущи, а нижним — прямиком в ледяной ад. Нижняя спица и вытягивает сатанинский холод, открывая оному путь в мир людей.

К этому суеверию добавлялся обширный список дополнений, поверий и обязательных действий. Не поворачиваться, например, лицом к предгорному ветру, потому что в его холодных струях резвятся чертенята, их можно проглотить невзначай. Кидать в очаги-печи осиновые щепки, потому что это дерево дает самый жаркий огонь и отпугивает нечистую силу. Обходить застигнутую на воле скотину, распевая молитвы и псалмы особым образом. Да много чего еще. И крайне желательно в такие часы, а то и дни, не заводить новую работу, особенно важную. Даже хлеб не стоит печь. Лучше всего быть дома, плотно затворив ставни, и далее смотри насчет осины.