Игорь Николаев – Справедливость для всех (страница 14)

По морщинистым щекам скатилась пара слезинок. Барон молча обнял старушку-мать, прижал к себе. Елена растрогалась. Блондинка опустила глаза и сложила руки на животе, ладонь поверх ладони, ожидая новых указаний.

— Помолимся, дети мои, помолимся, — вспомнила и встрепенулась бабушка. — Чтоб у вас все хорошо было, и чтобы косточки мои ныть перестали…

Молитвенник у старшей в семье оказался тоже оригинальный. Свиток не иносказательный, а настоящий — сборник повседневных молитв на длинном куске ткани. Кажется, все буквы на самом деле вышиты, и у Елены дух захватило при мысли о том, насколько трудоемким был процесс создания этой вещицы. В простом сельском владении, даже богатом, не могло быть мастеров такого уровня. Драгоценная покупка? Или… трофей? Молнары вроде бы не считались бетьярами, то есть рыцарями-разбойниками, но Елена уже привыкла, что типичный кавалер является достойным человеком лишь до тех пор, пока за недостойные поступки может прийти возмездие.

Помолились недолго, но с душой. Елена повторяла слова почти без запинок — давал себя знать свиноградский опыт. Хорошо, что не пренебрегала тогда хождением в церковь и вообще работой над ошибками. Теперь женщина знала основные молитвы и вполне убедительно изображала типичного верующего. В финале рыжеволосая лекарка набожно поцеловала извлеченное из-за воротника кольцо на шнурке.

— А ты ведь та самая девочка, которая доставила так много хлопот моему Аффи? — доброжелательно осведомилась бабушка. — Он был очень зол, мой сынок… так зол. Очень-очень зол! Ты очень смелая, если сама пришла сюда.

Старушка улыбнулась и ласково похлопала Елену по ладони со словами:

— Я люблю смелых девочек.

— Матушка, она лекарь, — негромко сказал барон.

— Оставьте нас, — все с той же улыбкой не попросила, но властно приказала бабулька. — Что тебе нужно, деточка? Скажи, все принесут.

Кто «все принесет» дополнять было излишним. Блондинка молча склонила голову, являя собой аллегорию послушания и покорной готовности. Ауффарт развернулся и вышел.

А он не боится, что я возьму старушонку в заложницы или просто убью ее, подумала Елена. Или… рассчитывает на это? Нет, не дождешься.

Вслух же сказала:

— Теплой воды, чтобы вымыть руки. Мой сундучок. Чистое полотенце. Пока все. На что жалуетесь?

Осмотр и беседа заняли с полчаса, может больше. Барон против елениных ожиданий остался не в обширной зале на первом этаже, с теплым очагом, а на крыльце. Баронская челядь в три вооруженные морды стояла поодаль, стараясь не попадаться особо на глаза хозяину. Когда медичка закончила процедуры и вышла, Ауффарт лишь поднял бровь, ожидая отчета. Елена чуть помедлила, переводя дух и стараясь избавиться от запаха микстур, свежей сдобы и сладкого мяса. Казалось, стойкий аромат намертво пропитал одежду до последней нитки.

— Правду сразу или с подводкой? — осведомилась Елена.

— Глупый вопрос, — поморщился барон.

— Это диабет.

— Я такого слова не знаю.

— Болезнь. Тяжелая.

Ауффарт лишь медленно выдохнул сквозь сжатые зубы. Елене показалось: барон поверил ей сразу, несмотря на общую антипатию. Может быть благодаря тому, что лекарка не тянула и не старалась скрасить злую правду.

— Пятна на коже, незаживающие язвы, боли в теле и суставах, синяки без причины, беда со зрением, жажда… иные симптомы.

Упоминать обильное мочеиспускание и прочие вещи Елена сочла ненужным.

— Слишком много сладкого, — лекарка покачала головой. — Слишком много сахара. Она годами подслащивала все, даже мясо. И это плохо закончилось.

— Понятно. От сладкого можно заболеть и умереть?

— Все, что чересчур, вредно. Соленое, сладкое, перченое, жареное. Если переедать что-либо год за годом, вред неизбежен. Просто он будет разным. От избытка сладостей… вот такое.

— Ясно. Как это лечить?

— Никак. Есть здоровую пищу, много ходить. Полностью отказаться от сладкого. Хворь не уйдет, но, быть может, станет вялой. Менее болезненной. Тогда можно прожить еще немало времени.

— А если нет? — судя по красноречивому виду барона, Молнар не испытывал иллюзий насчет готовности матери отказаться от привычной жизни с ее удовольствиями.

— Она умрет.

— Все умрут, — отрезал барон. — Когда именно? Сколько еще времени?

— Этого я не знаю. Точно меньше, чем, если она послушается меня.

— Не послушается.

Лекарка ожидала возможную реакцию в очень широком спектре, но такое спокойствие — в последнюю очередь. Ауффарт услышал и принял сказанное. Если он и опечалился, в близко посаженных глазах не отразилось ничего.

Поодаль стояла небольшая семейная часовенка. Лекарка не увидела традиционной крипты для хранения черепов с гравировкой и сделала вывод, что здесь покойников хоронят. Тем более, рядом с часовней было нечто, похожее на миниатюрное кладбище. Полянка не полянка, этакая ухоженная площадка с невысокими столбиками, в основном из дерева, числом десятка полтора, наверное. Чуть поодаль стояли еще три таких же знака, но из камня. Елене показалось, что каменные более новые по сравнению с прочими, деревянными, но мысль осталась на уровне смутных ощущений.

— Мама считает, что вас нужно убить, — сказал «Аффи», как обычно, то есть недовольно и холодно, будто речь шла о чем-то рядовом, обыденном.

— Интересно, — только и вымолвила Елена, стараясь, чтобы ее голос тоже звучал повседневно.

Ну да… Этого и следовало ждать. Истинная ловари. Милая бабушка, у которой милосердие и прочая доброта заканчиваются ровно там, где пролегает граница семейных интересов. Она готова раздавать фрукты и сладости, но с той же улыбкой вручит сыночку нож с напутствием резать спящих. Семья — все, прочий мир — ничто.

— От вас одни беды, — продолжил Ауффарт. — Кроме того, вы причинили немало зла и хлопот нашей семье. Из-за вас я потерял… очень много. Это нельзя оставить безнаказанным.

— И как она желает нас убить?

— Изобретательно, — хмыкнул барон. — Но все идеи относительно… тебя, так или иначе, крутятся вокруг изнасилования.

— Никакой женской солидарности, — пробормотала Елена, больше для себя, чем ради собеседника.

Оба помолчали. Лекарка чуть ссутулилась. Свежий осенний ветерок вдруг стал очень холодным, будто его принесло от самых Столпов, где уже вовсю правила зима. Барон смотрел на три каменных столбика, Молнар казался странно печальным, будто вспоминал грустные вещи.

— А вы что думаете по этому поводу? — нарушила молчание женщина, решив, что сейчас не тот момент, когда кто первым скажет, тот и проиграл. Не нужно оставлять Молнара наедине с его думами, он ведь вполне может додуматься и до нехорошего. Например, что почтительному сыну хорошо бы исполнить волю многоопытной матери.

— Думаю по этому поводу… — протянул Ауффарт, по-прежнему не сводя взгляд с могил (теперь Елена в том не сомневалась).

— Мама хорошо умеет сохранять, — сумрачно произнес барон. — Отец умер, когда мне было пять лет. Следующие десять она хранила наш дом и наше владение. Пока я не вырос настолько, чтобы мое слово и мое копье стали значить… достаточно.

Он повернул голову, глянул на собеседницу, будто желая удостовериться, что та понимает. Взгляд Молнара был… странным. Ищущим, что ли?..

Господи! — внезапно поняла Елена. — Да ты же одинок! Удивительно, невероятно одинок! Злобная расчетливая скотина… которой не с кем поговорить. Одни слишком тупые, другие простые, третьим нельзя верить. Даже любовница твоя — обычная крестьянка, зажатая в сухоньком и железном кулаке матери. Да и не любовница, скорее наложница.

Елена ощутила странное. Необычное чувство, знакомое по прежней, земной жизни, когда «девочка Лена» занималась английским со строгой репетиторшей. Бывало так, что занятие ну совсем не клеилось, а случалось и наоборот. Очень редко, но как будто удавалось «настроиться на одну волну», когда все ясно и очевидно, любая мысль сразу понимается буквально с полуслова. Вот и сейчас Елена почувствовала себя одновременно и наставницей, и чуть ли не сестрой жестокого, подлого, но в то же время бесконечно одинокого грабителя и убийцы. Она стала тем человеком, который единственный на всем белом свете понимал, что думает, чего жаждет и чего боится Ауффарт цин Молнар, последний в роду Молнаров. Чья семья, должно быть, лежит под каменными столбиками, самыми новыми на фамильном кладбище у часовни.

— Она умеет сохранять, — повторила эхом Елена, и голос ее звучал как струна, выпевающая единую ноту с думами барона. — Но грядет пора, когда этого уже мало. Пришло время, когда нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, следует перебирать ногами вдвое быстрее.

Ауффарт вновь уставился на часовню и столбики, вернувшись от лекарки, но его подборок едва заметно дернулся. Раз, другой… словно редуцированные кивки, идущие помимо сознания.

— Ваша семья выжала все из нынешнего положения, как сок из дерева, но этого недостаточно. Владение зажато между соседями, ему некуда расти. Когда придет эпоха неограниченной войны всех против всех… Баронство Молнаров сомнут. Или… нет. Может быть, удастся отбиться, но в таком случае оно так и останется недоделанным, ущербным, как вторая башня. И дети ваши останутся «цин». И дети их детей.

Ауффарт поджал губы в нитку, стиснул челюсти до побелевших скул… но молчал.

Елена развернулась к нему всем телом, встала так близко, чтобы можно было говорить не шепотом, но слова достигали ушей лишь барона.