Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 37)

Негативные тенденции в динамике рождаемости и смертности прослеживаются и на фрагментарных статистических материалах по Уралу. В Вятке, неблагополучной в санитарном отношении и в дореволюционное время, в 1912 г. родилось 597 человек, умерло 612. В 1915 году оба показателя более чем удвоились: 1331 человек появился на свет, ушло из жизни 1482 человека, причем почти половина из них умерли от инфекционных болезней. При 50-тысячном населении губернского центра рождаемость в 1915 г. составляла, таким образом, 29,6 на 1000, смертность — 29,7, в том числе детская — 6,3. Во второй половине 1918 г., несмотря на рост городского населения, рождаемость пала ниже уровня 1912 г., в то время как смертность превысила отметку, 1915 г.: с 1 июля 1918 г. до 1 января 1919 г. родилось 267 человек, а умерло почти в три раза больше — 757, из них более 40% — от испанки и гриппа. В следующем полугодии смертность превышала рождаемость уже в 3,5 раза: с 1 января по 15 июля 1919 г. в Вятке было зарегистрировано 2069 смертей и всего 575 рождений.[420]

Движение рождаемости и смертности приобрело наиболее угрожающие диспропорции во время голода 1921-1922 гг. Статистика этого периода — особенно за 1922 г. — более тщательно собиралась и обрабатывалась в связи с работой многочисленных организаций по преодолению голода и его последствий. О демографической ситуации в наиболее пострадавших местностях Пермской губернии дает представление выдержка из таблицы по Оханскому уезду, составленной работниками губернского статистического бюро (табл. 28). Ее данные позволяют обнаружить ряд тенденций. Количество рождений в течении года поступательно уменьшалось, сократившись в два раза в отношении мальчиков и почти в три раза в отношении девочек. Резкое понижение рождаемости обнаруживается в сентябре и особенно в декабре, что свидетельствует о сокращении числа зачатий в разгар зимы и весной 1922 г., когда шансы избежать голодной смерти стали ощутимо таять. Одновременно, весной-летом 1922 г., в пик голода, смертность приобрела угрожающие масштабы, выкашивая прежде всего мужскую часть населения. В мае смертность была в 2,5-3 раза выше, чем в январе, превысив в 3,5 раза рождаемость женской половины населения и в 3,6 раза — мужской. К концу года по сравнению с поздней весной смертность понизилась в 2,5-3,5 раза, но из-за резкого падения количества рождений превышала воспроизводство примерно в 2,5 раза. Количество браков и разводов, традиционно сокращавшееся весной-летом по причине сельскохозяйственных работ, что усугубилось в 1922 г. развитием голода, осенью вновь увеличилось. Удельный вес мертворожденных детей в январе 1922 г. составлял 3,3%, в июне — 5,3%, в декабре — 7,5%. Всего в Пермской губернии с начала голодной катастрофы до августа 1922 г. заболело на почве голода 20 798 человек, умерло 6974.[421]

Первая половина 1922 г. стала временем невыносимых испытаний и безвозвратных потерь для сельского населения Среднего Урала. В Северской волости Екатеринбургской губернии с 1 января по 25 мая родилось всего 34 человека, а умерло, по неполным данным, 208. Сам Екатеринбург, в который хлынуло голодное крестьянское население, весной 1922 г. превратился в один из пунктов демографического бедствия: в декабре 1921 г. уездно-городской ЗАГС зарегистрировал 208 рождений и 615 смертей; в апреле 1922 г. в городе родилось 144 и умерло 1037 человек.[422]

Обильную жатву собрала смерть во время голода на Южном Урале. В ранее обильных, преимущественно казачьих Орском и Троицком уездах смертность на почве голода бушевала вовсю, поступательно возрастая зимой-весной 1922 г. в Троицком уезде и пережив пик своего развития в феврале 1922 г. в Орском. Среди причин смертности, безусловно, лидировал голод и его последствия (табл. 29, 30).

Не менее катастрофическим было положение также преимущественно казачьего по составу жителей Верхнеуральского уезда Челябинской губернии. В мае-июне 1922 г. там было зафиксировано всего 162 рождения. Смертность в течение этих двух месяцев превышала рождаемость, по официальным данным, в 20 раз, достигнув отметки 3295.[423]

Скопление в городах, особенно в губернских центрах, беженцев из голодных мест также вносило свой вклад в повышение смертности. Холера, поразившая Оренбург летом 1922 г., унесла 3361 жизнь.[424] Вызванное голодом истощение также содействовало необратимому развитию различных болезней, особенно у детей. Так, корь, которая в обычной обстановке заканчивалась смертельным исходом для 2-3% больных, косила на Южном Урале до 35% заболевших ею. Как сообщалось в политическом и экономическом обзоре по Уральской области за декабрь 1921 г. - январь 1922 г., «в детских больницах смертность нередко превышает 70% больных».[425]

Поистине пиршеством смерти было время голода в Уфимской губернии, в которой и 1920, и 1921 г. были неурожайными (табл. 31). В течении января-июня 1921 г. рождаемость существенно превышала смертность, вследствие чего ежемесячный прирост населения составлял 2,5-4 тыс. человек. Летом 1921 г. ситуация резко изменилась. К страшной засухе присоединилась массовая эпидемия холеры — последствие взрывоопасного смешения двух обстоятельств: невыносимой жары и скопления массы людей, ослабленных голодом и не осведомленных об элементарных правилах гигиены. Начавшаяся в июне эпидемия приобрела угрожающие размеры в июле-августе: в эти месяцы от холеры умерли, по официальным и, следовательно, неполным данным, соответственно 5737 и 3435 человек. С осени смертность начала понижаться,

по-прежнему превышая рождаемость, а зимой-весной 1922 г. вновь стала стремительно расти — на этот раз в связи с истощением всяких запасов продовольствия.

Если на протяжении 1897-1911 гг. в губернии (в границах 1921 г.) в среднем ежегодно умирало 60 337 человек, то в 1921 г. — 92809, из них во втором полугодии — 66928 (72%), то есть больше дореволюционного среднегодового показателя.[426] При беспрецедентно высокой смертности рождаемость резко понизилась: в 1921-1922 гг. она составляла в городах Уфимской губернии 30 человек на 1000 населения, а в сельской местности — 29, тогда как в мирное время она достигала соответственно 50 и 52 человека.

Слабость государственных служб и неординарный масштаб гуманитарной катастрофы отразились, помимо прочего, в неточности и разнобое цифр, которыми оперировали власти. Но какими бы количественными данными не пользовались властные структуры, в них запечатлены одни и те же тенденции — беспримерно высокие показатели смертности, преобладание в структуре смертности голодной смерти, снижение смертности с лета 1921 до середины зимы 1921-1922 гг, после чего она вновь стала усиливаться из-за перерастания хронического недоедания в жестокий голод, воздействие которого удалось несколько смягчить летом 1922 г. в связи с новым урожаем и налаживанием систематической помощи населению (табл. 32).

Врачи того времени, наблюдавшие ежедневно массовые смерти, четко различали смерть на почве голода (к ней относилась смерть от тифа, дизентерии и цинги, которые подстерегали ослабленный голодом организм) и смерть от голода, наступившую от длительного отсутствия пищи, в результате чего тело человека сначала отекало, а затем усыхало, превращаясь в скелет, обтянутый кожей. Второй вариант смерти — смерть от голода — господствовал в структуре смертности в Уфимской губернии на протяжении всего голодного года, уступив лишь дважды — в октябре 1921 и июне 1922 г. — смерти от голодных болезней. На Урале, особенно в южной его части, голод собрал обильный урожай.

Таблица 27. Население Урала в 1897-1916 гг.[427]

Таблица 28. Демографические показатели по Оханскому уезду в 1922 г.[428]

Таблица 29. Смертность на почве голода в Орском и Троицком уездах Оренбургской губернии в 1922 г.[429]

  Из пунктирно намеченной динамики смертности на Урале становится очевидным, что регион, как и вся страна, был охвачен массовыми эпидемиями, которые, будто штормовые волны, свободно перекатывались через него, не встречая препятствий на своем пути и унося все новые жертвы. В 1917-1922 гг. в России от эпидемических заболеваний умерло порядка 3 млн. человек — столько же, сколько на полях сражений беспощадной гражданской войны и в полтора раза больше, чем в Первой мировой войне,[430] при анализе последствий которой специалисты по гигиене питания — свидетели российской трагедии — приходили к самым печальным выводам:

«Колоссальные размеры бедствий, причиненных войной народному здравию и санитарному состоянию страны, не могут быть целиком учтены сейчас имеющимися данными. Тяжкие последствия катастрофы будут изживаться возрождающейся страной еще в течении десятков лет».[431]

К периоду революции и гражданской войны, «военного коммунизма» и начала НЭПа, которые рассматривались очевидцами как естественное продолжение и следствие мировой бойни, приведенное замечание приложимо тем более: эпидемии, для которых Россия и до революции была родным домом, в период революционно-военных катаклизмов превратились в настоящее бедствие. Невиданный размах этого сложного социально-биологического явления в охваченной революцией стране объясняется резким ухудшением условий существования, дававших зеленый свет механизмам передачи заразных болезней. Основные пути их распространения — водный, пищевой и контактно-бытовой — оказались открытыми для массовых вспышек многих заболеваний. Разрушение и без того несовершенных систем водопровода и канализации, ухудшение бактериологических показателей воды; санитарная культура низших слоев населения, брошенных войной и революцией в хаотичный миграционный процесс; катастрофическое ухудшение материального положения, получившее выражение в изменении характера питания и снижении количества потребляемых витаминов, неблагоприятном эмоциональном фоне и высокой концентрации стрессовых ситуаций, топливном кризисе и разрушении жилищного фонда, нехватке одежды и обуви (что повышало шансы перегрева или переохлаждения) [432] — все эти условия, каждое из которых способствовало развитию эпидемических процессов, перемешались в революционной России в гремучую смесь, то и дело взрывавшуюся мощными вспышками заболеваний.