Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 20)

Аналогичные трения и чреватая разрывом внутренняя напряженность наблюдалась и у эсеров. В начале декабря 1918 г. в Уфе, после государственного переворота в Омске, оставшиеся на свободе и оказавшиеся в условиях подполья представители эсеровской фракции Учредительного собрания выступили против предложенной за несколько дней до этого лидером ПСР В.М. Черновым формулы «борьбы на два фронта», склоняясь к миру с большевиками. В самом конце 1918 г. в Уфе была избрана делегация эсеров для переговоров с советской властью. Утопичность формулы борьбы и против большевизма, и против «белого движения», на которой В.М. Чернов продолжал настаивать на IX Совете ПСР в июне 1919 г., провоцировала формирование в партии непримиримых крыльев, ориентированных на союз либо с «красными», либо с «белыми», и общее ослабление партии. Победы над Колчаком на Урале явно настраивали местных эсеров на тяготение к левой, «пробольшевистской» позиции. В августе 1919 г. уфимская организация ПСР через «Известия ВЦИК» обратилась к членам партии с призывом последовать ее примеру — признать советскую власть. К моменту закрепления большевиков на Урале организации других политических партий перестали быть в регионе сколько-нибудь значимой силой. Звезда их безвозвратно закатилась: в сознании населения они ассоциировались с теперь уже ненавистными «беляками», а в условиях необходимости думать исключительно о проблемах желудка — жить становилось все тяжелее — людям было не до партийных политик, сопряженных к тому же с риском быть заподозренным в «контрреволюционности». Небольшевистские партийные организации рассыпались под давлением равнодушия, враждебности или страха окружающих, массовых переходов бывших сторонников к большевикам, подозрительности и контрольных репрессий со стороны властей. Осколочные группки влачили едва различимое существование, а рапорты советской политической полиции — ЧК — ГПУ — и по стилю, и по содержанию напоминали жандармские донесения о прозябании партийных организаций социалистов, в том числе большевиков, за 2-3 года до начала революции 1917 г. В обоих случаях смысл лаконичных, часто ограниченных одной фразой сообщений был один: организаций социалистических партий нет или они себя ничем не проявляют, никакой деятельности не замечается. Согласно циркуляру из Екатеринбурга от 9 января 1922 г. «Всем губкомам и укомам области», эсеры еще существовали в Перми и Уфе, меньшевики — в Перми и Екатеринбурге, анархисты — в Екатеринбурге. При этом сообщалось, что социалисты-революционеры действуют «в разбросе». Попытка восстановить организации после X Совета партии (август 1921 г.) окончилась провалом из-за ареста руководителей. В сентябре-ноябре 1921 г. план ликвидации эсеров в Екатеринбурге «...не дал ощутимых результатов ни в смысле обнаружения организации, ни в смысле обнаружения произведений эсеровской печати». Хотя в сводке фиксировалось существование меньшевиков в Екатеринбурге и Чусовском заводе, это явно противоречило заявлению, что «организации как таковой нет». Несмотря на приезд на Урал в 1920 г. ряда меньшевистских лидеров, в том числе Н.Н. Суханова, попытка организоваться не удалась: члены выборного комитета вскоре были арестованы, что пресекло возможность создать организацию в дальнейшем. Анархисты ничем себя не проявляли, честно работая в советских учреждениях.[190]

Логическим завершением истории эсеров в России и на Урале стал запланированный в конце 1921 г. двухмесячный судебный процесс, инсценированный в июне-августе 1922 г. в Москве — первый показательный политический процесс в Советской России. ПСР к этому времени не представляла реальной опасности «диктатуре пролетариата», и суд был организован в большей мере с пропагандистскими целями по сфабрикованным материалам. Одновременно на Урале прошли политические спектакли — суды над местными эсерами, а также, с января 1922 г., разгром меньшевистских организаций. Их остатки самоликвидировались, с переходом их членов в ряды РКП(б), в 1923-1925 гг. [191]

На фоне прогрессирующего развала российской многопартийности, завершившегося в рамках рассматриваемого периода, логично было бы ожидать поступательного усиления оказавшейся у власти партии, которая систематично оттесняла и устраняла своих конкурентов. Между тем, данные о численности большевиков в первые годы «советской власти» не подтверждают таких предположений. В марте 1918 г. ориентировочная численность РКП(б) по официальным сведениям составляла 380 тыс. членов, однако по другим подсчетам — всего 115 тыс.; в начале следующего года коммунистов насчитывалось приблизительно 251 тыс. человек, в марте 1919 г. — 314 тыс. В 1920 г., в связи с переломом и завершением гражданской войны в пользу большевиков, приток в партию удвоил их численность (612 тыс.). Наконец к марту 1921 г. она достигла рекордной отметки в 730 тыс. человек, которую после чистки 1922 г. удалось перекрыть (вместе с кандидатами) лишь в 1925 г. [192]

Численность большевистских организаций на Урале также является величиной ненадежной и сугубо ориентировочной: слишком неспокойное было время, слишком слабым был большевистский государственный и партийный аппарат, чтобы ожидать от источников убедительных и точных статистических выкладок. Историки пользуются различными сведениями, но все они демонстрируют резкие количественные колебания, в которых отражалась неустойчивость позиций большевиков в первые годы после октября 1917 г. (табл. 9).

В изданиях по отдельным областным коммунистическим организациям приводятся другие данные, но все они отражают значительные скачки в численности большевиков. Так, по сведениям одного из статистических справочников, в Уфимской губернии в октябре 1917 г. было 4,2 тыс. большевиков, в апреле 1918 г. — 10,5 тыс., в июле 1919 г. — около 2 тыс., в 1920 г. — около 17 тыс. (вместе с коммунистами Малой Башкирии). Затем начался длительный спад: 11,3 тыс. в 1921 г., 9,2 тыс. в начале 1922 г. и, наконец, 7,4 тыс. в июне 1922 г. [193] Колебания в количестве членов большевистских организаций отражали, подобно чуткому барометру, перепады всероссийской и уральской политической «погоды» и настроений населения: сокращение влияния большевиков, вплоть до роспуска их организаций, в первой половине 1918 г.,[194] их ликвидацию в несоветском секторе[195] (Оренбург, Пермь, Уфа) и поступательный рост в советском (Вятка) в 1918-1919 гг., резкий приток в партию после восстановления на Урале советской власти[196] и радикальное — почти двукратное — сокращение в течение 1920 г., когда поведение вернувшихся к власти большевиков вновь поставило население перед необходимостью защищаться, а перерегистрация членов РКП(б) лишь усилила отток из партии.[197]

Общая нестабильность ситуации в сочетании с малоэффективными попытками коммунистов навести порядок в собственных рядах порождали текучесть состава организаций, которая, в свою очередь, неблагоприятно сказывалась на климате в партии и в следующие годы. В 1921 г. в Екатеринбургской губернии из большевистских организаций ежемесячно исключали от 86 членов (июль) до 165 (август), а в октябре, во время пика партийной чистки — 1541. Одновременно в партию вступало от 100 человек (октябрь) до 1023 (март). В итоге численность коммунистов в губернии на 1 мая 1921 г. составляла 23519, на 1 июня — 22149, на 1 июля — 21695, на 1 августа — 23938 человек.[198]

Серьезный удар по партийным организациям, особенно по сельским ячейкам коммунистов, нанес голод 1921-1922 гг. С осени 1921 г. в Челябинской губернии и других частях Южного Урала наблюдался распад партийных ячеек в сельской местности. Их члены — вместе с односельчанами — бежали от перспективы голодной смерти в урожайные края. Как констатировал в феврале 1922 г. информационный подотдел Челябинского губкома РКП(б), «состояние партийных организаций в связи с голодовкой нездоровое, дисциплина среди членов РКП(б) падает, среди крестьянских ячеек чувствуется растерянность, упадок духа...».[199] Условия начала НЭПа и недостаточной государственной помощи населению по преодолению голода не благоволили росту рядов РКП(б) в деревне. Заботы об элементарном выживании, в организации которого, как показывал опыт, можно было полагаться только на собственные силы, оттеснили прежние крестьянские мотивы пребывания в партии коммунистов. Челябинский отдел ГПУ в октябре 1922 г. так описал положение партийной работы в деревне: «Пережитая волна голодовки заставила большинство деревенских коммунистов взяться за плуг, за добычу материальных средств к существованию и меньше всего думать о своем воспитании, не говоря уже о коммунистическом влиянии на население».[200]

Чистка партии конца 1921 г. и многочисленные структурные реорганизации помогали столь же мало, как и аналогичные мероприятия в государственных учреждениях. Так, упразднение райкомов и создание волостных бюро РКП(б) весной 1922 г. имело такой же эффект, как и эксперименты 1917-1918 гг. Временного и региональных антибольшевистских правительств по созданию «мелкой земской единицы» — волостного земства. Оно вызвало «окрестьянивание» партийных организаций, архаизацию их практики «под общину».