Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 22)
Нехватка бумаги[214] в сочетании с утратой самостоятельности общественными организациями породила беспрецедентное в истории российской журналистики явление: их издания оказались помещенными на полосы губернских советских газет, превратившись в так называемое «странички». Так, в челябинской «Советской правде» в 1920 г. приютились «Страничка женщины-работницы», «Страничка красной молодежи», «Страничка красноармейца», «Челябинский гудок», «Страничка железнодорожника». Это явление правомерно рассматривать как символ «приручения» большевистской властью деградировавшей российской общественности.
Уровень устойчивости газетного ландшафта определяется долговечностью существования газет, и, следовательно, среднее количество газетных номеров одного периодического издания за год допустимо использовать как достаточно надежный показатель стабильности печати. С учетом этого параметра можно констатировать глубокий кризис прессы в рассматриваемый период (табл. 10). Стабильность печати, нарушенная в годы первой русской революции, была установлена и укреплена накануне революции 1917 г. Новая революция повергла периодику в хаос, от которого она не смогла оправиться и через пять лет. Кризис средств массовой информации становился дополнительным фактором дезориентации населения и непреходящего ощущения ненадежности жизни.
Развитие печати в 1917-1922 гг. отмечено не только сменой поступательного роста сокращением количества периодических изданий и увидевших свет газетных номеров. На всем протяжении этого периода наблюдается устойчивая тенденция к снижению удельного веса независимой печати, противоположная процессу развития периодики в поздней Российской империи (табл. 11).
Процесс развала общественной прессы имел необратимый характер. Незначительное увеличение ее доли в 1921-1922 гг. не должно вводить в заблуждение: оно происходило за счет появления изданий профсоюзных организаций, которые попадали под все больший контроль государства и, следовательно, весьма условно могут считаться носителями независимой информации.
Не трудно заметить явные различия в «выдавливании» свободной прессы государством в отдельных губерниях Урала. Наиболее стремительно оно проходило в зонах большевистского контроля, прежде всего — в Вятской губернии, в которой большевики закрепились к концу 1917 г. Более плавно оно протекало в Пермской губернии, в значительной части которой большевики утратили власть летом 1918 г., изгнанные в конце того же года и из губернского центра. В Оренбургской и Уфимской губерниях независимая печать оставалась полнокровной на протяжении 1917-1918 гг. и была подвергнута разгрому во второй половине 1919 г., после «освобождения» Урала от «белых». То было «освобождение», за которым брезжило умирание — отчасти насильственное, отчасти естественное — общественности, трудно рождавшейся в предреволюционной России.
1.2. Экономический хаос
Ограничиться в отношении трагического периода 1917-1922 гг. банальным тезисом о приоритете политики над экономикой — значит ничего не сказать. Годы революции и гражданской войны в России продемонстрировали не только типичную для до- и раннеиндустриальных обществ несамостоятельность экономической сферы, но и слабость и неустойчивость результатов хозяйственных реформ и форсированной индустриализации эпохи С.Ю. Витте: во время катастрофических потрясений русской революции политика не просто определяла экономику — она опрокинула ее, раздавила, ввергла в хаос.
Но если от прямого участия в политической борьбе «маленький человек» мог уклониться, то хозяйственная катастрофа входила в каждый дом, болезненно ломая привычный образ жизни, определяя содержание повседневных забот. Тем самым проблемы социально-экономической динамики приобретают особое место в данном исследовании и их — в значительной степени искусственное — выделение из общего контекста повседневности представляется оправданным.
Урал занимал видное место в российской экономике; само становление и развитие уральской промышленности в XVIII-XIX вв. позволительно рассматривать как концентрированное выражение особенностей и сложностей хозяйственной трансформации России.[215] В поздней Российской империи Уральский регион входил в число шести основных промышленных районов страны, которые, занимая всего 43% ее территории, выпускали 2/3 индустриальной продукции. Расположенное преимущественно на Среднем Урале горнозаводское хозяйство,[216] созданное и пережившее расцвет в период бурной колонизации региона в XVIII в., в немалой степени посодействовало возвышению страны и вхождению ее в состав великих европейских держав. Однако в XIX в. былая слава Урала закатилась. После ликвидации крепостного права уральская промышленность вошла в период затяжного структурного кризиса, усугубленного появлением молодого и динамичного конкурента в лице промышленного Юга, который в 1867 г. выплавлял 0,3% всего российского чугуна, а в 1913 г. — 67%. За это время удельный вес Урала в чугунолитейном производстве страны сократился с 65% до 20%. В 1890 г. Юг производил в два раз больше стали, чем его дряхлеющий предшественник, а в 1910 г. — в три раза.[217]
В годы Первой мировой войны значение удаленного от арены боевых действий Урала в российской экономике возросло. На протяжении 1913-1917 гг. несколько увеличился удельный вес уральского производства чугуна (с 19,7% до 24,3%), стали (с 21,3% до 26,9%), проката (с 16,5% до 20% в 1916 г.). Однако добиться реванша Уралу не удалось. Выделка проката в регионе за эти годы сократилась на 4%, железной руды и чугуна — на 21-22%. Производство уральской меди за три года упало более чем вдвое, а в 1917 г. вообще остановилось.[218]
Состояние промышленности Урала в последние годы существования Российской империи на протяжении десятилетий составляло предмет дискуссий историков. Широкий спектр мнений специалистов в качестве крайних точек зрения включал и признание, и отрицание капиталистической природы уральского горнозаводского хозяйства. Ряд исследователей настаивал на утрате промышленностью Урала крепостнических черт после крестьянской реформы 1861 г. или к 1900 г., или, самое позднее, к Первой мировой войне.[219] Крайне радикально против тезиса об уральской отсталости выступил Ф.П. Быстрых, ссылаясь на количественные показатели промышленного развития Урала: на увеличение за 1900-1917 гг. мощности механических двигателей железоделательных заводов на 77%, а на ряде из них — Надеждинском, Лысьвенском, Чусовском, Алапаевском — в 8,8 раза; на увеличение в эти же годы производства чугуна на 11%, стали — в два раза, стального и железного полупроката — в три раза при сокращении количества рабочих на треть.[220] Последовательным оппонентом Ф.П. Быстрых выступил Ф.С. Горовой. Не отрицая роста некоторых уральских производств, в том числе во время мировой войны, он подчеркивал кризисный характер развития региона. Его позиция вполне укладывалась в нормативное представление советской историографии о неизбежности революции 1917 г. и вошла в учебную историческую литературу.[221]
Значительно чаще в исследованиях уральских историков встречается промежуточная, усредненная позиция, подчеркивающая сложное развитие уральского хозяйства и наличие в его динамике, особенно в годы войны, как положительных, так и отрицательных черт. С одной стороны, подчеркиваются тешащие региональный патриотизм рост производства железа, стали, меди, производительности доменных печей, строительство новых предприятий, техническая перестройка, закупка станков в России и за границей, концентрация капитала и акционирование промышленности, положительное влияние эвакуации из Прибалтики оборудования машиностроительных заводов. С другой, — отмечаются кризис транспорта, недостаток рабочих рук, топлива и сырья, сокращение производства чугуна, кризисное состояние сельского хозяйства, что в совокупности ускорило приближение революции. Все это, казалось бы, оправдывало эквилибристику двойственных заключений фаталистического свойства:
«Развитие горнозаводской промышленности представляло в годы первой мировой войны качественно новую ступень по сравнению с предыдущим периодом. Вместе с тем, неравномерное развитие многоотраслевых хозяйств, кризисное состояние уральской экономики, отрицательное влияние войны вели к дальнейшим диспропорциям, основой которых являлись крепостнические пережиточные явления, реакционная политика крупной буржуазии. Их полное устранение возможно было только революционным путем».[222]
Наиболее последовательно и убедительно половинчатость подобной позиции была вскрыта екатеринбургским историком В.В. Адамовым.[223] Стержнем его построений, придавшим им стройность и ясность, стало разработанное еще дореволюционными экономистами и использованное В.И. Лениным представление об «оригинальном строе» уральского горнозаводского хозяйства, организованного в округа по вотчинной модели — на основе неотъемлемости от завода лесных и земельных угодий, обязательственных поземельных отношений между заводчиком и рабочими, следствием чего стали полукрестьянский характер юридически или фактически прикрепленной к земле рабочей силы и техническая архаика. Модернизация промышленности Урала в начале XX в. имела, по его мнению, косметический характер из-за мизерности новых капиталовложений в период создания акционерных компаний[224] и сохранения полнокровного «вотчинного» хозяйства, не имевшего ничего общего с классическим капитализмом: