Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 177)
При отборе объекта для съедения учитывалась даже его «упитанность». В мае 1921 г. в Златоусте семья из трех человек — мать, сын и дочь — съели 15 человек: «Дочь заманивала их, истощенных отпускали обратно, сытых убивали, ели, продавали мясо».[2302]
Пространные показания 15-летнего Р. Бочкарева, который вместе с 14-летним Ф. Стропченко в начале 1922 г. убил в Троицке 13-летнего мальчика с целью употребить в пищу его мясо, обнажают «рациональность» в действиях изголодавшихся подростков — хладнокровное планирование убийства, коллективные действия и разделение труда в его осуществлении:
«В январе месяце ему и проживавшему с ним Федору Стропченко и сестре последнего Марии жилось особенно плохо и питались исключительно мясом собак. С 20 января и до дня убийства мальчики совершенно ничего не ели. 27 января, обессиленные от голода, они лежали на полу и обдумывали: откуда бы что-нибудь достать и утолить голод. Размышляя таким образом, Стропченко обратился с вопросом к Бочкареву: "Едят ли вообще где-нибудь людей?" Бочкарев на это ему ответил, что есть такие племена, которые употребляют в пищу человеческое мясо. После этого разговор как-то оборвался, и они снова задумались, а минут через десять Стропченко предложил Бочкареву следующий план убийства. Бочкарев должен был привести на квартиру кого-нибудь из своих знакомых, т. к. знакомых легче завести, а он, Стропченко выберет удобный момент и убьет его. Бочкарев на это изъявил свое согласие, имея в виду одного своего самого крупного должника, Константина Кузнецова. На другой день, утром, отправился на базар с надеждой, что там его встретит. Еще вечером накануне, когда они вели об этом разговор, Бочкарев выговорил себе все вещи, который будут с Кузнецовым. Мальчики на базаре действительно встретили Кузнецова, который искал там свою мать. Подойдя к Кузнецову, Бочкарев с ним разговорился (о чем они говорили, не запомнил) и прошли несколько раз базар вдоль и поперек, но матери Кузнецова так и не встретили. В этот день был сильный мороз, и пробыв на базаре минут 15, оба они замерзли и Кузнецов первый попросил у Бочкарева зайти к нему на квартиру и погреться. Бочкарев согласился, и они вместе пошли к нему на квартиру. На квартире у Бочкарева в это время топилась железная печь, к которой замерзший Кузнецов подошел. Лежавший возле печи Стропченко тут же поднялся, зашел сзади его и схватил за шею, и начал душить, но осилить не мог, так как был слишком слаб. Видя, что Стропченко не может справиться с Кузнецовым, Бочкарев почувствовал какое-то озлобление и схватил топор, лежавший возле печи, и два раза ударил им по голове Кузнецова, последний упал, а Стропченко, не отрывая руки от его шеи, продолжал душить. Убедившись, что он не дышит, Бочкарев и Стропченко начали его раздевать. Кузнецов одет был в длинную меховую шубу, шерстяную фуфайку, розовую рубашку, рваную белую нижнюю рубашку, зеленого цвета суконные штаны, казенного образца летние штаны и порванные белые подштанники. На ногах черные валенки. За пазухой был сверток, в котором оказалось 6 арш[ин] шелку, 3 арш[ина] розовой ленты и четыре серебряные вещи: ситечко, совок, вилка и щипцы для сахара. На шее была серебряная цепь с коралловым крестиком. Все эти вещи Бочкарев бросил под печь, а труп перенесли вместе со Стропченко в комнату Бочкарева и уложили в деревянный ящик.
Покончив с этим, Бочкарев снова пошел на базар с пимами Кузнецова, которые и продал за 80000 рублей и купил три фунта лебеды, 5 кусков холодного, керосину и 1 коробку спичек. Придя домой, Бочкарев лебеду и холодное съел один, Стропченко же попросил его отрезать от трупа руки, желая их сварить. Бочкарев ничего не сказал, взял нож, отрезал руки, разрубил их на части и положил в котел. Когда суп был готов, Стропченко вместе со своей сестрой Марией начали есть, а Бочкарев, будучи сыт лебедой и холодным, отказался».[2303]
Обращает на себя внимание тот факт, что убийству мальчика подростками предшествовало длительное потребление ими животной пищи и затяжное полное голодание. Примечательны также сохранившееся у Бочкарева самообладание, позволившее ему сразу же после совершения убийства проявить «коммерческую жилку» в сбыте обуви жертвы, и отказ Бочкарева от употребления человечины, когда возникла альтернатива насыщения другими продуктами, прежде всего — псевдохлебной пищей.
Обработка, хранение и потребление человеческого мяса также были проникнуты здравым смыслом. Отвратительные картины обнаружения людоедов на месте преступления фиксируют преимущественное приготовление человечины в вареном виде. Акт осмотра в январе 1922 г. жилища двух башкир в Верхнеуральском уезде отражает процесс подготовки человечины к употреблению:
«...на печи в тряпке одна человеческая нога, отрубленная по колено, и на железной печке варилась в жестяном чайнике часть тела. В печи и на столе сложены объеденные кости, сами жители квартиры раздеты почти донага. Голова и другая нога и руки были спрятаны. Другая часть тела была засыпана снегом в кадке...».[2304]
Людским мясом не только утоляли острый сиюминутный голод — его заготавливали впрок, используя рецепты обработки животной пищи для длительного хранения. Перечень находок в доме Имамутдиновых (Уфимская губерния) в апреле 1922 г. свидетельствует, что каннибалы не забывали о своем завтрашнем дне, сохраняя способность к планированию перспективы: «...был обнаружен кусок человеческого мяса (грудинка), а также было обнаружено две бутылки топленного человеческого сала и один чайник с салом, при этом на кровати под подушкой были спрятаны кости, оставшиеся от съеденного человеческого трупа».[2305]
В рецептуре приготовления человечины изредка обнаруживается нежелание расставаться с традиционными для крестьянства привычками питания, отражавшееся в попытках создать иллюзию потребления хлеба. Известен факт приготовления двумя женщинами из поселка Амурского Полоцкой станицы, съевших пятерых собственных детей в возрасте от четырех дней до семи лет, лепешек из крови.[2306]
Судя по отзывам каннибалов, человеческое мясо представлялось им вкусным. Любознательному фельдшеру Нижне-Увельской станицы Троицкого уезда 40-летняя вдова Н.Я. Гневошова, зарезавшая мальчика для употребления в пищу, поведала, что вареная человечина цветом напоминает зайчатину, а по вкусу сладковата.[2307] Двое сирот 13-14 лет из Уфимской губернии, убившие свою сверстницу и нищенку 17 лет, охотно делились своими воспоминаниями с обитателями детского дома: «В приюте для дефективных детей вели себя скромно и тихо, причем спокойно рассказывали о своем людоедстве, находя человеческое мясо очень вкусным».[2308]
Человеческое мясо, как и мясо животных, употреблялось в неумеренных количествах, что часто приводило к смерти от переедания. Застигнув на месте преступления троих людоедов, работники Троицкого отдела уголовного розыска обнаружили запасы мяса для ближайшего собственного потребления, превышающие силу воображения специалиста в области гигиены питания:
«...в сенях лежало 4 обезглавленных человеческих трупов, 1 ведро вареного человеческого мяса, и в котле варившееся мясо чел[овека], 1 нога человечья, лежавшая в ведре с водой, видимо, приготовленная к ужину».[2309]
Количество поедаемого мяса еще раз свидетельствует, что голод — феномен не столько физиологический, сколько культурный. Поскольку крестьяне привыкли насыщаться преимущественно хлебом, питание исключительно мясом не приносило явного ощущения сытости. Субъективно людоедам казалось, что ими съедается меньше человечины, чем на самом деле. Упоминавшаяся выше Н.Я. Гневошова была уверена, что съедала в сутки около пяти фунтов мяса. Опрашивавший ее фельдшер был иного мнения: после двух суток питания плотью 17-18-летнего подростка от его трупа осталось около пуда мяса — голова, обе руки, шея, половина туловища, легкие, сердце и печень. Нижняя часть тела, весившая явно более 4 кг, была съедена.[2310]
Этот случай, как и ряд других, свидетельствует, что, как и при разделке скота, в первую очередь в пищу шли нижние конечности. Грудная клетка и внутренности были менее востребованными. Голова, как правило, не употреблялась, иногда отсекаясь прямо на месте похищения трупа.[2311] Вероятно, это объясняется не только прагматичными соображениями — малой ценностью этого «субпродукта», — но и имеет символический смысл. С одной стороны, каннибалы, избавляясь от головы, затушевывали природу потребляемой плоти; с другой, — оставляли жертве право быть опознанной и захороненной по ритуалу.
Отрывочные сведения об южноуральских людоедах позволяют обозначить не только их этнический, но и половозрастной профиль. Среди них преобладали подростки обоего пола, а также молодые женщины. Последние происходили преимущественно из казачьих станиц Оренбуржья и имели — по причине относительной зажиточности в прошлом — меньший опыт выживания в условиях голода. Они не были готовы к заготовке и потреблению суррогатов. Среди жертв женщин-людоедок значительное место занимали собственные дети младшего возраста.[2312] Шокирующее, на первый взгляд, поведение женщин поддается, тем не менее, рациональной интерпретации. Смерть детей от голода и картина их предсмертных мучений рождали искушение прекратить их муки и воспользоваться их останками для поддержания собственной жизни. Будучи существами биологически более жизнеспособными, женщины, а в ряде случаев и подростки, сохраняли рассудок, что проявлялось в их поведении во время подготовки и осуществления убийств, приготовления пищи, а также отражалось в их осмысленных объяснениях своих действий на допросах. Представители мужского пола, потреблявшие в пищу человеческое мясо или проявлявшие склонность к этому, были охвачены, судя по ряду свидетельств, тяжелыми психическими расстройствами. Так, в одной из волостей Уфимского уезда женщина обратилась в сельсовет, требуя отделить ее и детей от мужа, который ел кошек и собак, а потом совсем «сдурился» и стал кидаться на детей с целью зарезать их. Поведение членов упоминавшейся ранее семьи людоедов из Златоуста также серьезно различалось: «Мать очень богомольна — ходит в церковь, сын угрюм, прячется в подвале, где устроил логовище, выходит ночью».[2313]