Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 175)

Грандиозность голода 1921-1922 гг. на Урале отразилась в масштабах распространения суррогатов и диапазоне веществ, употреблявшихся в пищу. В ноябре 1921 г., когда голод еще не достиг кульминации, лишь 13% сельского населения Челябинской губернии ело чистый хлеб («чистяк»); 10% крестьян использовали муку с незначительными примесями; 14% подмешивали суррогаты к хлебу в соотношении 1:2; 23% ели хлеб напополам с заменителями; хлеб 6,4% сельских жителей состоял из суррогатов на две трети, 13% — на 3/4. Наконец, 21% крестьян ели чистый суррогат.[2276]

Ассортимент суррогатов на Южном Урале включал около 60 наименований,[2277] пополнившись во время страшного голода многочисленными новинками, неизвестными дореволюционным крестьянам. Динамика развития голодной катастрофы характеризовалась стремительным расширением параметров суррогатной пищи. Поздним летом 1921 г., готовясь к неминуемому голоду, крестьяне использовали традиционные способы заготовки заменителей хлеба: размалывали на муку березу и липу, смешивали ржаную муку с березовыми листьями и корой деревьев.[2278] В районах, где население голодало с 1920 г., летом 1921 г. собирался и обильно употреблялся в пищу зеленый, не успевший созреть овес. Сушилась зелень от овощей — картофельная и гороховая ботва, листья капусты и свеклы, — которая мололась и сразу употреблялась вместе с незрелым овсом или мукой в соотношении 1:3. Затем на заготовку пошли травы и семена сорных трав: рыжика, лебеды, коленки, подколенки и чистоколенки, дикой гречки, куколя, желудей, торицы, стрючечника, березовые сережки. Все это сушилось, мололось и шло в пищу с 1/10 муки.

Зимой, когда основная часть овощей и мука были съедены, стали использовать новые виды суррогатов: гнилой картофель, выбой из хлебных зерен, льняную муку, ржаную и яровую солому, хлебную пыль и мельничные сметки. Затем настал черед гнилушек деревьев — ели, сосны, вяза, березовая кора, опилки, липовая древесина. В некоторых местах Вятской губернии и Южного Урала в еду использовались соломенные крыши и даже гнилые трухлявые амбары, хлевы, избы, бани. Древесина поедалась с примесью ржаной муки, картофеля, лебеды и зеленого овса, муки из зерен сорных трав, либо в чистом виде. В некоторых волостях Уржумского, Советского, Нолинского и Яранского уездов зимой 1921-1922 гг. население ело глину темно-серого цвета, добываемую из холма в Уржумском уезде. Согласно народной легенде, «...это есть готовая мука, посланная Богом, которая не вызывает никаких болезней и дает хороший хлеб». Началось настоящее паломничество за глиной целыми селениями. Новый суррогат вывозился возами, из глины готовилась опара с примесью муки в соотношении 4:1 или без нее и пеклись лепешки, хлеб или подобие блинов, которые поджаривались на сковороде с солью и постным маслом.[2279]

Вынужденная изобретательность голодного крестьянства не знала пределов. Жители Уржумского уезда нашли новый вид суррогата — торф, об использовании которого вятская пресса писала:

«Торф достают из-под снега, из глубоких ям, обваривают горячей водой и дают отстояться. Из отстоявшейся земли, с небольшой примесью лебеды, пекут... "хлеб". "Хлеб" имеет совершенно черный цвет, но не хрустит на зубах».[2280]

Ранней весной 1922 г. заготовленные с осени суррогаты стали подходить к концу. В марте комитет взаимопомощи Алексеевской станицы сообщал челябинским властям:

«Голодовка среди населения с каждым днем ухудшается, большинство граждан питается кошками, собаками и всевозможной падалью, не говоря уже о суррогатах, которые имеют не многие. С ноября месяца с голоду померло 50 человек».[2281]

Выдержки из доклада председателя Яранского уездного комитета помощи голодающим В.П. Кулешова, составленного в марте 1922 г. на основе личных впечатлений командированных в голодные местности инструкторов, рисуют безнадежное положение населения и его отчаянные поиски каких-нибудь заменителей пищи:

«Хлеб из глины с примесью 50-60% мякины, желудя или сечки с крыши считается роскошью, чистая глина в пищу не идет, т. к. не глотается, почему к ней примешивают рваную тряпку вроде корпии и, скатывая в шарики, глотают. Следствием хронического употребления этого суррогата является запор, прободение кишок и смерть. [...]

В изыскании пищи население прибегает к самым невероятным способам: мари разрывают конские кладбища, едят падаль, собак, кошек, еще не оттаяла земля, а уже на полях еле держащиеся на ногах женщины роют землю в надежде найти хоть какие-нибудь корни, ибо глина уже не глотается; жнут серпом, еле держащимся в исхудалых руках, остатки травы на межниках, показавшихся из-под снега, чтобы ее перемолоть в муку. Деревянная мука из гнилого дерева, солома с крыши, падаль, глина, очень хорошо, если мякина — вот теперь пища населения Сердежской и Тожсалинской волости. [...]

С какой жадностью набрасываются на обед, на "белый хлеб" (обыкновенный ржаной или овсяный хлеб голодное население называет белым), трудно себе представить, действительно нужно долго голодать, чтобы так вцепиться в кусок хлеба, боясь, что его отнимут».[2282]

Поздней весной - в начале лета 1922 г. положение с питанием сельского населения не исправлялось. В Курганском уезде в щи употреблялась толченая кора, варили старые кожи, толкли кости, пекли лошадиный кал.[2283] Летом 1922 г. вятская печать сообщала о том, как решалась проблема питания в одном из голодных районов губернии: «В починке Акленках население собирает с кладбища старые кости, пережигает их, толчет в ступе и получает муку с неприятным запахом».[2284]

Летом 1922 г. такой способ утоления голода являлся, однако, скорее исключением из правила. Большинство селян Вятской губернии питалось одной зеленью, что вызывало расстройство желудка и до 50 поносов в день. В июле на базаре Яранска крестьяне лихорадочно сбывали скот за пять-восемь пудов хлеба. Овца стоила всего 15-25 фунтов муки. Проголодавшиеся продавцы требовали часть оплаты печеным хлебом, который тут же съедался. Вятский губернский комитет помощи голодающим в конце июля 1922 г. констатировал: «Если раньше имелись суррогаты и иногда рассматривалось их качество, то сейчас считается за суррогат почти все то, что может пройти через пищевод в желудок, о последствиях такого питания не задумываются».[2285]

Питание суррогатами было чревато неприятными последствиями для здоровья, хотя сильных отравлений, вопреки ожиданиям, не наблюдалось. Чрезмерное потребление клетчатки вызывало истощение, малокровие, желудочно-кишечные заболевания, в особенности — затяжные поносы. В связи с обильным употреблением овощей цинга не получила широкого распространения, хотя малокровие, припухлость и кровотечение десен наблюдались. Среди детей особенно часто встречались малокровие, истощение, золотуха и из-за отсутствия мыла — кожные болезни и фурункулезы. Заболеваемость желудочно-кишечного тракта в деревне достигала 75-80%.[2286]

Непосредственное воздействие суррогатов на человеческий организм было различным. Питание глиной вызывало непроходимость кишечника, запоры, особенно опасные — вплоть до смертельного исхода — в пожилом возрасте. Желуди в первое время употребления вызывали тошноту, рвоту, головокружение, отсутствие аппетита; лебеда — головокружение, по другим данным — желудочно-кишечный катар и запоры; картофельная ботва — понос; рыжик — тошноту и рвоту; коленка, подколенка и чистоколенка — тошноту и головокружение; льняная мякина — боли в желудке. Употребление некоторых суррогатов не сопровождалось нежелательными эффектами. К ним относились жмыхи и гнилушки, которые не меняли вкуса хлеба, и дикая гречка. Последняя оценивалась специалистами так: «лучший суррогат по вкусу и никаких побочных явлений не вызывает».[2287]

Вид и вкус суррогатной пищи у современного человека, скорее всего, вызвал бы чувство омерзения. Хлеб из корней липы и илемника внешне напоминал овсяные сдобные булки — рассыпчатые, сладковатые и, по мнению свидетелей, довольно приятные на вкус, но мало питательные и вредные для желудка. Хлеб из лебеды по виду был похож на гречневый — черный и низкий. Вкус его был неприятный, горьковатый. Все сорта суррогатного хлеба имели шероховатую поверхность и неровный, с трещинами, излом; быстро высыхали, крошились и ломались при разрезании; цвет колебался от темно-серого до черного. По сообщениям очевидцев, «некоторые сорта хлеба напоминают собою буквально конский навоз». Спектр вкуса суррогатного хлеба был довольно широк — от неприятно-приторного до горького.[2288]

Беспрецедентно широкий ассортимент суррогатов во время голода 1921-1922 гг., казалось бы, опровергает общепризнанное убеждение антропологов и этнологов, что, хотя человек и в состоянии использовать в пищу почти все, культурные установки сдерживают его всеядность:

«Различные группы едят различные вещи различными способами: но все имеют свои принципиальные взгляды на то, что они едят. Конечно, выбор пищи во многих отношениях зависит от ее наличия, но люди никогда не едят все съедобное, что предлагает им окружающая среда».[2289]

Крестьянское население Урала в 1921-1922 гг. поедало не только все съедобное, но и никогда ранее не употребляемое в пищу и безусловно опасное для здоровья. Однако это отнюдь не означало, что голод до основания разрушил культурные стереотипы аграрного общества. Пожалуй, самое примечательное в использовании суррогатов сельскими жителями заключалось не в отталкивающем многообразии заменителей пищи, а в упрямом стремлении крестьян уподобить их хлебу. Многовековое представление о хлебе как об основе питания воплощалось в их желании производить его во что бы то ни стало и из чего угодно. Только он мог утолить голод, его же отсутствие, даже при наличии других продуктов питания, воспринималось как смертельная угроза и непоправимое бедствие. Обманывая самих себя имитацией хлеба, сельское население использовало наиболее соответствующий своей культуре и, в этом смысле, «цивилизованный» способ борьбы с голодом.