Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 171)
Обследования питания городского населения Урала в октябре 1922 г. и феврале 1923 г. продемонстрировали стабилизацию потребления на уровне, более или менее соответствующем физиологическим нормам. Однако основные параметры питания принципиально не отличались от данных годичной давности. В Вятке, например, в октябре 1922 г. на едока расходовалось 4,646 фунтов продуктов общей калорийностью всего 2389 ккал. Рост калорийности пищи пермских жителей в феврале 1923 г. в полтора раза (у рабочих — на 58%) был достигнут по крестьянскому образцу — за счет усиленного потребления хлебопродуктов.[2232]
Знакомство с рационом питания населения Урала свидетельствует, что период революционных потрясений закрепил доиндустриальную культуру потребления и потеснил неокрепшие столовые привычки города. Этнологи и историки обратили внимание, что большинство оседлых народов до победы индустриальной эпохи придерживались единого образца питания. Его «ядро» составляли углеводсодержащие продукты растительного происхождения (как правило, злаки), а «периферию» — калорийная растительная и животная пища (фрукты, орехи, мед, мясо, масло, рыба и пр.). С XVIII-XIX вв. углеводное «ядро» постепенно размывалось за счет увеличения потребления мяса, жиров и сахара.[2233] Трансформация привычек питания в революционной России демонстрирует иной образец: усилилась тяга к организации человеческой жизни вокруг хлеба, который упрямо сохранял (или обрел вновь) значение основы — в буквальном смысле слова — существования.
Сравнивая питание российских рабочих в 1916 и 1924 г., статистики обнаружили, что и через семь лет после начала революции их прежний рацион не был полностью восстановлен. Вынужденное сокращение потребления хлеба, мяса, яиц и других ценных продуктов растительного и животного происхождения компенсировалось усилением потребления картофеля (на 37,2%), рыбы (на 25%), молочных продуктов (на 6,8%).[2234] В сельском же рационе питания увеличение удельного веса продуктов животного происхождения в экстремальной ситуации голода было временным и вымученным: возвращение к относительно нормальным условиям существования сопровождалось повсеместным на Урале понижением доли животной пищи, особенно резком на Южном Урале (втрое в Челябинской губернии и в 10 раз в Оренбургской). В целом, революция «окрестьянила» привычки питания, закрепив и в этой сфере победу деревни над городом.
Архаизация пищевого рациона естественным образом отразилась на всей сфере организации питания «снизу». «Окрестьяниванию» подверглись способы «народной экономии» — методы накопления и сбережения продуктов и рецептуры приготовления наиболее популярных блюд.
Рост дефицитов, деградация рынка предметов первой необходимости и продуктов питания в сочетание с растущим недоверием к способности властей решить продовольственную проблему способствовали популяризации крестьянской стратегии аккумуляции пищевых продуктов в городской среде. Все менее целесообразны были покупка скоропортящейся еды и приобретение продуктов питания в малых количествах. Актуальным становилась заготовка долго хранящихся продовольственных запасов — муки, круп, сахара, а затем сушеных и соленых продуктов растительного и животного происхождения, что, в свою очередь, отражалось на структуре питания. Этот образец накопления продуктов был наиболее характерен в начале и в конце рассматриваемого периода, когда рынок — пусть и со сбоями — еще функционировал или в муках возрождался. Так, осенью 1916 г. многие уральские обыватели, обладавшие свободными средствами, предвидя нехватку муки, закупали по несколько мешков.[2235] В дальнейшем этот способ экономии средств и обеспечения относительной стабильности существования был вытеснен другими, поскольку гонения на рыночные отношения, и, главное, оскудение материальных возможностей населения делали его недоступным для большинства жителей. С завершением «военно-коммунистических» экспериментов закупка впрок вновь становилась популярной. В воспоминаниях потомственного уральского рабочего зафиксирован эпизод, отражающий как дефицит уверенности в будущем, так принципиальную трансформацию потребительских приоритетов к 1922 г.:
«Все как-то оживало. Пооткрывались магазины — кооперативные и частные. Товаров всяких — и промышленных, и продовольственных, — сколько хочешь, были бы деньги. После пережитых войн — империалистической и гражданской, после пережитого голода и вызванных им болезней все, казалось, входит в нормальную колею.
Но полной уверенности в завтрашнем дне все-таки не было. Никак не покидало беспокойство, что пережитое, особенно голод, не повторится».[2236]
Ведя хозяйство совместно с двумя братьями, автор мемуаров распоряжался семейным бюджетом. Так как братья, кроме грязной рабочей одежды, ничего не имели, он как-то после получки зашел в магазин и купил каждому по костюму из хлопчатобумажного трико. Братья, которые выглядели, как оборванцы, этой покупке не обрадовались:
«"Зачем нам костюмы, — возмутились они, — муки купить было надо!" — "Муки у нас и так килограммов семьдесят, — сказал я, — а одеться не во что". — "И так проходим, а мешка два муки про запас не помешали бы", — отвечали братья».[2237]
Жизнь в экстремальных условиях «выдавила» из семейных бюджетов расходы на одежду и обувь. Нищенские и нестабильные доходы превращали приобретение носильных вещей в недопустимую роскошь. Все имеющиеся доходы большинство населения вынуждено было тратить на скудное пропитание. Осенью 1918 г., хлопоча перед «белыми» властями об улучшении условий существования, профсоюз рабочих металлистов констатировал:
«Если долгое время рабочий кое-как существовал на тот скудный заработок, который он получает и по сей день, то это объясняется тем, что при вещевых запасах, которые еще имелись у рабочего, он мог... тратить весь свой заработок на пищу и пр[очие] расходы, но отнюдь не на покупку вещей».[2238]
К концу гражданской войны на Урале население обносилось до такой степени, что это стало темой обсуждения в прессе. В апреле 1920 г. одна из вятских газет констатировала:
«Не во что одеться — вот общий вопль, несущийся из нашей провинции. Действительно, положение с одеждой, вернее, с отсутствием одежды, отчаянное».[2239]
В том же номере сообщалось, что в Орлове рабочие на каждом собрании поднимают вопрос о снабжении одеждой и обращаются с ним во все учреждения, но власти отделываются общими фразами. Характерная история произошла в Уржуме, куда из Вятки была направлена мануфактура для распределения по пять аршин на человека. Местный горпродком выдал, однако, всего по два аршина, обещая остальные выдать в недалеком будущем. У корреспондента не было ни тени сомнения, что при таких обстоятельствах население обменяет полученные куски мануфактуры, из которых невозможно было что-либо сшить, на продукты и так же поступит впоследствии с остальными тремя.
Проблема одежды сохраняла жгучую остроту и в начале НЭПа, касаясь и местных советских и партийных работников. Челябинский губком РКП(б) и специально созданная при нем комиссия по оказанию помощи членам партии, которая занималась выдачей продовольственной помощи, пайков, премий, одежды и обуви, летом 1922 г. были засыпаны заявлениями с просьбой помочь «обмундироваться». Их содержание дает представление о степени обнищания населения. Так, в мае 1922 г. члены РКП(б) С. и А. Жарких писали в губернский комитет партии:
«Находясь с [19]18 г. по [19]21 г. в Красной армии и с [19]21 по настоящее время в советских учреждениях (в разных городах), мы никакого обмундирования не получали, все же, что имели раньше, забрано белыми при нашем отступлении. И сейчас в связи с разными переездами с одного места на другое все поизносили и абсолютно ничего не имеем. Просим губком оказать нам содействие в приобретении хотя бы самых необходимых вещей — как-то:
мужу — гимнастерку и белья (имеется только полученная пара белья из губотдела ГПУ и одна старая)
мне — белья
и ребенку — нет совершенно ничего — ни одеяла, ни белья — одним словом, завернуть не во что».[2240]
Это заявление, как и следующее, поданное в июле 1922 г. телеграфисткой Комаровой, свидетельствует как о скромности запросов в отношении носильных вещей, так и о невозможности выкроить из доходов средства для их удовлетворения:
«Состоя в партии уже четыре года, я за это время служила в разных учреждениях и в настоящее время служу в штабе частей особого назначения, и за время своей службы я обмундирования никакого не получила, в котором нуждаюсь, а на то жалование, которое я получаю, завести не в состоянии. Поэтому прошу вашего разрешения выдать мне одно пальто, ботинки, нижнее белье и верхнее платье».[2241]
Нехватка одежды заставляла прибегать к приемам, хорошо известным в крестьянских низах. Помимо самостоятельного пошива одежды к ним относилось ношение платья членами семьи по очереди. В 1922 г. к этому приему прибегали и городские жители, в том числе и сотрудники партийно-советских учреждений. Так, в августе 1922 г. работница Челябинского губернского комитета молодежи и член РКП(б) М. Голубева писала в губком партии:
«Крайняя нужда в связи с наступлением осени заставила меня обратиться с просьбой о помощи в губернский комитет партии. До сих пор я, в случае необходимости, пользовалась пальто матери; но теперь в связи с наступлением холодов это совместительство невозможно, так как оно нужно ей самой. А посему прошу ГК партии не отказать мне в снабжении из имеющегося фонда пальто, тем более что до сего времени я ничего не просила и не получала. В крайнем случае, за неимением в фонде пальто, прошу дать мне необходимое количество аршин сукна».[2242]