Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 15)

Судорожные нововведения свидетельствовали о революционном энтузиазме и жажде перемен, не подкрепленных материальными возможностями, здравым смыслом и четкой перспективой действий. Эффективность управления территориями с помощью таких переделов не достигалась. Так, летом 1920 г. Челябинская губерния была в семь раз больше Бельгии, в два раза больше Болгарии и лишь в 2,5 раза меньше Франции. Один только Кустанайский уезд по площади в три раза превышал Московскую губернию.[121]

Хаос в административной карте Урала дезориентировал население в вопросе об управленческой подведомственности их территории и чрезвычайно затруднял оперативное решение самых насущных вопросов. Эта проблема приобретала все большую остроту и грозила непоправимыми последствиями в условиях запрета частной торговли, введения централизованного распределения на фоне катастрофического сокращения материальных ресурсов и развала средств связи. Между тем, многим было ясно, насколько «...ярко выступает та чрезвычайно серьезная роль, которая выпадает на долю органов снабжения и транспорта. В такое тяжелое время их аппарат должен действовать правильно, отчетливо, как машина — без перебоев, без задержек».[122] В таких условиях легкомысленная перекройка административно-территориального ландшафта региона лишь усугубляла катастрофу.

 Развал российской государственности воплотился не только в чехарде режимов и подвижности внешних и внутренних административных границ региона. Сами переходы властных полномочий были текучими и нечеткими, усиливая у населения ощущение неуверенности и беззащитности перед лавиной непонятных событий. В основе неустойчивости власти лежало прежде всего сложное, неясное и нестабильное соотношение политический сил, малоопытных в делах управления и потому несклонных к поиску компромиссов и координации действий. Это приводило, начиная с весны 1917 г., к конкуренции многочисленных квази-государственных и общественных организаций с неясной политической физиономией и непомерно большими амбициями при малых реальных возможностях. Многовластие на деле оборачивалось анархией.

Упорное нежелание признать этот очевидный факт, противоречивший официальной истории КПСС, породило классическую историографическую загадку, какою для советских историков на протяжении десятилетий являлись КОБы и их аналоги. Охота за этим «призраком» вылилась в многолетнюю дискуссию, начатую в конце 50-х гг. уральским историком Ф.С. Горовым.[123] Он первым выступил против общепринятой тогда однозначной оценки КОБов как органов буржуазной или буржуазно-помещичьей власти. Подчеркивая политическую разномастность этих организаций, исследователь для удобства классификации выделил три типа КОБов. К первому типу он отнес КОБы в крупных губернских и некоторых уездных городах, где они были буржуазными по составу, возникли по инициативе «буржуазных» (читай — земских) организаций и возглавлялись кадетами и умеренными социалистами. Вторую группу составляли КОБы в горнозаводских поселках, созданные по инициативе Советов или зависимые от них. Наконец, в третью группу вошли недолговечные, смешанные по составу комитеты без четкого лица. В ряде мест они на какое-то время становились единственной и так и не узаконенной Временным правительством властью, где-то шли вместе с Советами, включали в свой состав большевиков и участвовали в переделе помещичьих и заводских земель и лесов. Позицию Ф.С. Горового, с незначительными оговорками, поддержали В.В. Адамов, К.М. Первухина, Э.Н. Бурджалов и ряд других историков. Против выступили Н.К. Лисовский, Ю.А. Буранов и Ф.П. Быстрых, отстаивая прежнюю идею буржуазной природы и классового состава КОБов.

Между тем, становится все более очевидным, что оценки отдельных комитетов, как и Советов, нельзя переносить на все КОБы, поскольку реальное соотношение сил и содержание практической деятельности в конкретных населенных пунктах серьезно разнились. Эта позиция в последние годы стала настолько убедительной, что вошла в школьные учебники.[124]

Слабость и невыразительность властных структур усугублялись массовым вторжением в политику неискушенного в ней населения. Государственные институты лихорадило от действий ворвавшегося в решение задачи управления обывателя — действий, замешанных на упрощенных представлениях о свободе. Так, в Пермской губернии, где вопрос о кандидатуре комиссара Временного правительства попытались решить с помощью выборов, на его посту за март-май 1917 г. сменилось три лица.[125]

Неспособность различных сил прийти к деловому сотрудничеству вело к созданию дополнительных учреждений. В Челябинске, где Совет и КОБ с трудом находили общий язык, в мае 1917 г. возник Коалиционный комитет народной власти, в который вошли представители бывшего КОБа, Совета, гарнизонного комитета, исполнительного комитета Крестьянского союза, социалистических партий, уездный и городской комиссары.

Слабость и зыбкий баланс политических сил на Урале в последние месяцы 1917-1918 гг. отразились в текучести переходов власти к большевикам. Местным коммунистам, даже придя к власти, приходилось отступать — не по причине силы противника, а из-за собственной слабости. Так произошло, например, в Челябинске, где, как показали последние исследования, большевики подверглись давлению казачьего отряда численностью не в 4-13 тыс., как сообщалось в советской литературе, а всего 526 человек.[126] Завоевание власти редко осуществлялось прямолинейно: к ней большевикам приходилось двигаться постепенно, в том числе создавая дополнительные параллельные органы — всевозможные коалиционные революционные комитеты (например, в Екатеринбурге) и аналогичные организации. Не владея необходимой информацией, большевики в ряде мест впопыхах совершали курьезные промахи. В г. Осе Пермской губернии они вошли в ВРК вместе с представителями не только Совета, но и земства и политических партий, включая кадетскую; в Глазове Вятской губернии возглавляемый большевиками Совет высказался за однородное социалистическое правительство; в Чусовском заводе коммунисты оказались в составе антибольшевистского Комитета спасения революции.

Сложная ситуация сложилась в первые месяцы 1918 г. в Вятской губернии, где ни один город, кроме Глазова, не принял большевистский переворот в Петрограде, вследствие чего в губернском центре и шести уездных городах большевикам для своего утверждения потребовалась вооруженная сила. В январе 1918 г. власть в губернии принадлежала, без четкого разграничения компетенций, съезду Советов, губернскому исполкому и Совету народных комиссаров Вятской губернии. В самой Вятке наметилось противостояние двух группировок в горкоме РСДРП(б), отражавшее конкуренцию горисполкома с губисполкомом. В этих условиях Северный летучий отряд, прибывший в город в декабре 1917 г., оказался самостоятельной силой, которая принесла победу губисполкому в ходе так называемой «лапинской авантюры».[127]

Положительная работа большевиков по строительству государственного аппарата в конце 1917 - первой половине 1918 г. выглядела довольно скромно, по большей части сводясь к маловразумительным реорганизациям и переименованию учреждений. Так, в Челябинске в марте 1918 г. решением исполкома Совета были образованы комиссариаты по основным направлениям хозяйственной деятельности, что дало повод недоброжелателю съязвить об образовании новой республики — «Великой Челябинской».[128] В апреле Вятский губернский продовольственный отдел был переименован в губернский совет снабжения, а в июне — в губернский продовольственный комитет. «...нова кожа, да сердце то же», — прокомментировали смену вывески местные эсеры-максималисты. В сентябре вятские комиссары Советов были переименованы в заведующих отделов, а сами комиссариаты — в отделы.[129]

Скоординировать действия советской власти удавалось с трудом. Главным препятствием на этом пути было обилие новых учреждений, нехватка информации и профессиональных работников. Символом государственного хаоса можно считать трагедию, происшедшую в начале июня 1918 г. в Сарапульском уезде Пермской губернии. Двое жителей деревни Кабановой призвали на помощь отряд красногвардейцев, чтобы заставить местных «кулаков» подчиниться советской власти. Красногвардейцы прибыли в деревню и обложили «контрреволюционеров» контрибуцией в 16 тыс. р. Одновременно другой стороной также был вызван отряд Красной гвардии из Мензелинска. В результате под деревней между красногвардейцами произошел бой, были убитые и раненые.[130]

Гораздо активнее и успешнее весной 1918 г. шел слом старого государственного аппарата, прежде всего — ликвидация земств и городских дум, законченный в советской зоне Урала к середине 1918 г. 

С насильственной ликвидацией советского режима не исчезла ни многоступенчатость переходов, ни малая эффективность управления. Так, в Челябинске в июне 1918 г. одновременно с восстановлением городской думы и уездной земской управы был создан новый Комитет народной власти, а в следующем месяце на базе этой организации — но без ее ликвидации — по инициативе Сибирского правительства возник Комиссариат Приуралья.[131] До подчинения Уфимской губернии в июле 1918 г. Комучу три недели власть осуществлял Временный комитет Уфимской городской думы.[132] В Екатеринбурге Временному областному правительству Урала предшествовал созданный в июле 1918 г. Временный комитет народной власти, оказавшийся несостоятельным из-за нежелания эсеров, которые в нем преобладали, сотрудничать с кадетами. Да и само возникновение ВОПУ можно рассматривать как следствие неопределенности соотношения сил Сибирского правительства и Комуча, вызвавшее к жизни эфемерное «буферное» государство.