Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 17)

Вместе с тем, жесткость переходов власти за пределами городов несколько смягчалась тем, что руководство сменявшими друг друга органами сплошь и рядом осуществлялось, за неимением иных кандидатур, одними и теми же людьми. При этом сама смена режимов приобретала фиктивный характер. Так, в Кособородской станице Оренбургской губернии одно и то же лицо — казак М.В. Петров — на протяжении 1917-1919 гг. поочередно избирался атаманом станицы, председателем Совета казачьих и бедняцких депутатов, вновь атаманом, членом ревкома и Совета.[152]

В отсутствие профессионалов большевикам не оставалось иного выбора, как по возможности руководствоваться при отборе кадров их политической лояльностью: органы власти, особенно в городах, все в большей степени пополняли «совместители» из ответственных партийных работников. Тем самым, тенденция к слиянию большевистских партийных структур с институтами управления становилась все более отчетливой и неизбежной.

В годы революции и гражданской войны хаос царил и в правоохранительной системе.[153] По причине ураганного развития преступности и недоверия к способности властей обуздать ее население перешло к архаичной практике самосуда. В 1917 г. и в последующие годы суды и революционные трибуналы Временного правительства и большевиков, судебные органы и следственные комиссии региональных правительств и колчаковской диктатуры, советские чрезвычайные комиссии оказались завалены огромным количеством дел, значительная часть которых лежала без движения. Массовые, в том числе немотивированные аресты, осуществляемые в условиях параллелизма силовых структур всеми, кому не лень, стали обычным явлением. Дефицит кадров, некомпетентность и неразбериха в действиях правоохранительных органов достигли апогея после восстановления на Урале советской власти. С сентября 1919 по апрель 1920 г. только на посту председателя Челябинской губчека сменилось четыре человека. В ноябре штат Челябинской губернской милиции состоял из 45 человек вместо положенных 102. «...можно ли, — вопрошал начальник губмилиции П.Н. Овчинкин в докладе отделу управления губисполкома, — работать при таком аппарате и с таким губрозыском, который состоит из заведующего торгаша-спекулянта, других подобных ему сотрудников и без 99% политических и технических работников?»[154] Совещание начальников милиции в августе-сентябре 1920 г. выявило абсолютную неработоспособность милиции:

«Благодаря неимению никаких инструкций, положений, прав и обязанностей милиции ею пользовались все, кому не лень, одно учреждение как сторожами, другое превращало в рассыльных и развозчиков по уезду или губернии пакетов, третье — по охране не имеющих никакого государственного значения складов, четвертые — для военных..., превращая милицию в богадельный аппарат, ничего не значащий, [ни] с точки зрения военно-боевой, ни культурного и политического развития».[155]

Из поездки в Москву в октябре 1920 г. в поисках помощи П.Н. Овчинкин вынес самое тягостное впечатление. Он не получил ни инструкций, ни обмундирования, ни оружия, ни даже канцелярских принадлежностей, за которыми в Главном управлении милиции ему посоветовали обратиться в Екатеринбург:

«Посещение Москвы мне ничего не дало, так как из всего виденного можно было заключить, что Главное управление милиции, которое существует уже 3 года, все еще организуется и никак, по-видимому, не сорганизуется, и никаких общих указаний, буквально ни по какому отделу, также писанных инструкций, положений в общероссийском масштабе, получить не мог, так как все они еще пишутся и составляются».[156]

Наладить работу милиции в уездах мешала некомпетентность сотрудников, доходившая до смешного. Так, «Курган понял схему управления не как конструкцию взаимоотношений и связи, а как внутреннее расположение комнат того здания, где находится само управление...».[157]

Беспорядок и параллелизм в работе правоохранительных структур продолжался и позднее.[158] Лишь в конце 1922 - начале 1923 г. было ликвидировано «двоевластие» народных судов и революционных трибуналов с упразднением последних.

На Урале органы управления в годы революции, гражданской войны и болезненного выхода из нее, при их многообразии и видимой активности, были не в состоянии обеспечить эффективный контроль и упорядоченность жизни в регионе. Очевидна сквозная и перманентная тенденция к упадку власти, которой не могли воспрепятствовать ни революционный энтузиазм большевиков, ни попытки их противников цивилизованно или жестко навести порядок. Только через три-четыре года после окончательного установления советской власти на Урале затяжной кризис управления удалось приостановить.

 Застаревшее противостояние государства и общества в Российской империи, полное взаимного недоверия и нетерпения, позволяет, казалось бы, предположить, что ослабление и поступательный распад государственных структур в годы революции и гражданской войны должны были сопровождаться расцветом политической общественности — совокупности институтов и идеологий автономной мобилизации общества. Достаточно надежным индикатором определяемой таким образом общественности является динамика развития политических партий и независимой печати. Именно эти две несущие конструкции политической общественности анализируются в завершающих главу параграфах.

На первый взгляд, бурное развитие политических партий в России и отдельных ее регионах, включая Урал, в 1917 г. подтверждает предположение о расцвете общественности на руинах автократического государства.[159] После бурного партийного строительства в годы первой российской революции партийно-политический ландшафт постепенно размывался, а организации всех партий, вне зависимости от их программатики, объял 10-летний летаргический сон. Негаданный взлет партий при совершенно новых обстоятельствах 1917 г. был гораздо масштабнее аналогичного процесса в 1905-1907 гг. (табл. 1). Количество российских социал-демократов (без национальных образований) возросло с 1907 г. по лето-осень 1917 г. более чем в пять раз. Особенно стремительным был рост Партии социалистов-революционеров (ПСР). Чуть ли не 20-кратное приращение численности эсеров происходило прежде всего за счет укрупнения организаций, так как количество последних несколько сократилось. Наиболее стабильным оказался леволиберальный центр российской многопартийности. Кадеты первыми из партий России восстановили инфраструктуру уровня 1906 г. — времени своего расцвета. Уже в марте-апреле 1917 г. количество комитетов Конституционно-демократической партии (КДП) и численность их членов примерно соответствовали уровню первой русской революции. Удельный вес участников политических партий в России повысился с 0,5% населения до 1,5%.

Размах развития многопартийности 1917 г. в стране не стоит, однако, абсолютизировать: в значительной степени он опирался на новое пробуждение национальных движений нерусских народов и возникновение их партийно-политических представительств. С этой оговоркой развитие всероссийских партий выглядит значительно скромнее. Не стоит забывать, что партийный ландшафт 1917 г. кардинально изменился по сравнению со временем 10-летней давности: на нет сошли консервативно-реформистский Союз 17 октября и праворадикальный Союз русского народа (СРН) вместе с более мелкими радикально-монархическими объединениями. По этой причине партийная палитра всероссийских политических образований в 1917 г. упростилась, а сеть организаций крупнейших общероссийских партий стала почти в три раза менее плотной.

На Урале развитие партийно-политического спектра в 1917 г. проходило по общероссийской схеме с некоторыми региональными особенностями.[160] Наиболее весомой силой были эсеры, за ними следовали большевики. Правда, разрыв между численностью тех и других в Уральском регионе был невелик. К местной специфике следует отнести и большую, в сравнении с всероссийской ситуацией, слабость местных конституционных демократов, которые по численности сторонников находились на последнем месте, причем с большим отрывом. Своеобразие многопартийности на Урале в 1917 г. сложно понять, не учитывая ее дореволюционного прошлого. Для нее прежде всего было характерно преобладание радикальных течений при слабости умеренных (табл. 2). Количество филиалов всероссийских партий в 1917 г. на Урале, как и в целом по стране, было, по сравнению с 1907 г., меньшим, при более чем двукратном увеличении общей численности их членов.

Помимо уродливой диспропорции между либерально-консервативными и лево- и праворадикальными объединениями, партийно-политической палитре региона была свойственна неравномерность территориального размещения организаций. Эта тенденция осталась неизменной и в 1917 г. (табл. 3)

И до революции, и во время нее партийная жизнь наиболее оживленно протекала в Пермской губернии. Оренбуржье, наиболее спокойное и консервативное по причине его казачьего профиля, являлось своеобразным антиподом Среднего Урала. Западная и юго-западная периферия Урала — Вятская и Уфимская губернии — до революции существенно уступали Пермской губернии по количеству социал-демократических и охранительных организаций, преобладая по числу эсеровских групп. Вятская губерния, прославившаяся земским либерализмом, традиционно была также регионом относительного успеха либерально-консервативных объединений. В 1917 г. Средний Урал превратился в безусловный региональный эпицентр партийно-политической деятельности. На его территории действовало абсолютное большинство организаций всех существовавших тогда крупнейших всероссийских партий.