Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 148)
Однако центральным методом борьбы за существование стало укрывательство от государственных реквизиций произведенных деревней сельскохозяйственных продуктов. Так, в отчете Уржумской ЧК за период с сентября 1918 по январь 1920 г. констатировалось: «Зажиточное крестьянство никогда без боя, без сопротивления не отдавало своих излишков хлеба и других продуктов по твердым ценам для голодающих центров, стараясь всячески сопротивляться такому отчуждению и сплавлять хлебные излишки разным спекулянтам и мешочникам».[1921]
На эту же проблему жаловались местные власти в «белой» зоне Урала: хлеборобы предпочитали придерживать хлебные запасы или сбывать их на наиболее дорогих рынках, расположенных ближе к «красным» территориям.[1922] Во второй половине 1919-1922 гг. сокрытие крестьянами продовольственных запасов стало постоянной темой и самой острой проблемой для советской власти. Для того, чтобы избежать разверстки, а затем и продовольственных налогов, крестьяне прятали хлеб, обмолачивали его в поле сразу же после жатвы и тут же зарывали; забивали на мясо скот, включая конский молодняк, скрывали реальный размер обрабатываемой земли и сенокосов, растаскивали реквизированный хлеб, в том числе — нанимаясь на отправку его из деревни.[1923]
Беднейшая часть деревни прибегала к традиционной общинной форме хозяйственной взаимопомощи, модифицированной при советском режиме в создание коммун и колхозов. Власти не строили иллюзий по поводу природы «социалистического строительства» в деревне. Описывая разорение крестьянских хозяйств в Челябинской губернии, местные губернские власти констатировали: «Благодаря такому положению, изменению состояния материальных сил наша общепартийная работа по коллективизации сель[ского] хозяйства находила под собой хорошую почву и имела известный успех».[1924]
В 1920 г. в губернии было 95 коммун и колхозов, в 1921-1922 гг., в самый тяжелый период для южноуральской деревни, их количество выросло до 236-245.[1925] В условиях голода в Вятской губернии встречались случаи артельного использования лошадей, коров, которых крестьяне кормили по очереди.[1926]
В тех случаях, когда вышеприведенные методики не обеспечивали выживания, крестьяне оставляли насиженные места, распродавали или уничтожали имущество и бежали от голодной смерти, переселяясь в более благополучные, по слухам, края. В период «военного коммунизма» власти пытались противостоять переселению. Так, Вятская губерния в 1920 г. была закрыта для переселенческого движения в Сибирь, которое разрешалось в индивидуальном порядке лишь тем, кто мог документально подтвердить проживание членов своей семьи в сибирских губерниях.[1927] В 1921-1922 гг. в связи со снятием запретов на переселение и голодом на Урале крестьянский миграционный поток хлынул, словно через прорванную плотину. Крестьянство Челябинской губернии бежало в Казахстан, в Западную Сибирь, в Оренбургскую губернию. До трети крестьян голодных уездов Оренбуржья еще к середине лета 1921 г. переселилось на Украину, откуда многие из них происходили, и в центральные губернии.[1928] В этом процессе активно участвовали и сельские коммунисты, и даже ответственные работники уездного уровня.[1929]
Не менее широкий спектр методов стабилизации материального положения и получения дополнительных доходов разработало рабочее население уральских городов и горнозаводских поселков. Характерные для рабочих Урала в течение всего 1917 г. требования наделения землей и расширения производства, пуска законсервированных заводов, захваты заводов через Советы и самостоятельный пуск заводов рабочими[1930] — все это было типологически близко к крестьянской захватной тактике первого года революции и питалось теми же мотивами. Поведение рабочих в 1917 г. провоцировалось не столько большевистской пропагандой или социалистической сознательностью, сколько нараставшей ненадежностью существования и страхом потерять место, что означало бы — особенно в горнозаводском поселке, где не было альтернатив заводским работам и возделыванию принадлежавшей заводу земли — крушение жизненной перспективы.
Лихорадочная активность рабочих в 1917 г. лишь внешне диссонирует с сообщениями губернских органов политического наблюдения о поведении рабочих через три-четыре года после начала революции. Информируя начальство о массовых прогулах, трудовом дезертирстве, апатии и дефиците трудовой дисциплины на предприятиях, Вятская губернская ЧК в августе 1920 г. констатировала:
«Все мысли рабочего в данный момент работают исключительно в одном направлении — как бы достать кусок хлеба для самого себя и семьи, а для этого ему приходится прибегать к всевозможным способам, а многим — вступать в сделку с собственной совестью — занимаясь мелкими хищениями различных предметов данного завода, где им приходится проводить четверть своей жизни, а взамен не получать ничего».[1931]
Стремление рабочих взять производство в свои руки и таким образом решить свои жизненные проблемы закончилось крахом и разочарованием. Стабилизация условий существования столь простым способом оказалась наивной иллюзией. Деградация заводского хозяйства и убогость оплаты труда привели к тому, что в среднем почти треть доходов рабочих на рубеже «военного коммунизма» и НЭПа происходили от занятия сельским хозяйством, продажи имущества, из побочных заработков. Рабочие закрывшихся заводов перебивались обработкой своих усадеб при заводах, кустарничеством, уходили в деревню. Остальные — изготавливали на продажу вещиц из заводских материалов, растаскивали инструменты и оборудование.[1932]
Судя по многочисленным сообщениям, нелегальное использование заводских мощностей для побочных заработков было чрезвычайно распространено среди сохранивших рабочее место. Как сообщала в марте 1921 г. Челябинская губчека, рабочие ряда заводов Челябинска и Верхнеуральска, «...в рабочее время занимаются раскуриванием, разговорами, работают на частных лиц, расхищают клей и гвозди».[1933] В следующем месяце в связи с еще большим ухудшением продовольственного обеспечения наблюдалось снижение производительности труда, причины которого были очевидны:
«Среди рабочих стали учащаться случаи хищения разных инструментов и фабрикатов. С мельницы бывш[его] Петроградского об[щест]ва рабочими было расхищено несколько десятков пудов муки, при попустительстве со стороны администрации. Железнодорожные рабочие в ночное время занимаются изготовлением изделий, которые впоследствии продают на сторону».[1934]
К лету 1921 г. положение еще более ухудшилось. По сообщению челябинских чекистов, «теперь рабочие или продают с себя одежду, или занимаются изделиями на сторону для того, чтобы поддержать свое существование».[1935] Подобная практика получила на Урале повсеместное распространение. Как вспоминал впоследствии бывший рабочий Надеждинского завода Екатеринбургской губернии, «с завода вывозили все, что можно, из железа делали сошники и меняли в деревне».[1936] Предпринятое летом 1922 г. обследование положения рабочих Екатеринбурга показало, что хищение и выделка изделий для домашней надобности и на продажу сохранялись, хотя и встречались реже, чем прежде.[1937]
Оборотной стороной судорожных поисков рабочими средств к существованию стало катастрофическое падение трудовой дисциплины, выразившееся в росте невыходов на работу. Как сообщал в статье «Борьба с прогулами» Н. Милютин, летом 1920 г., в разгар «военного коммунизма», прогулы в стране приобрели «характер злокачественной эпидемии»: их число достигло 45-50% рабочего времени. В структуре прогулов 65-70% занимали прогулы без объявления причин. В основном, ими были «поездки за продовольствием, частью для своих нужд, частью для спекуляции». В эту же группу входили невыходы на работу из-за краткосрочной болезни без обращения к врачу, стояние в очередях и выполнение домашних дел. До 20-25% прогулов объяснялось болезнью. Остальные 10% составляли так называемые «скрытые прогулы»: ложные командировки и злоупотребления с табелями. В качестве мер борьбы Москва рекомендовала выдачу пайка только за действительно отработанные дни, отработку прогулов сверхурочно и в праздничные дни, привлечение прогульщиков к суду с последующим наказанием вплоть до отправки в концлагерь.[1938]
Прогулы превратились в заметное явление и на Урале. В январе 1920 г. количество прогулов в Вятской губернии колебалось от 0,1% на Косинской писчебумажной фабрике до 36,4% в Кирсинском заводе. Весной-летом 1920 г. удельный вес прогулов в Мотовилихе достигал 30-45%. Согласно подсчетам уральских филиалов Всероссийского союза рабочих металлистов, доля прогулов по неуважительным причинам в рабочем времени на Златоустовском заводе в январе-апреле 1920 г. колебалась между 19,6 и 29,9%, на 30 заводах Екатеринбургской губернии в марте-июне 1920 г. — между 4,8 и 6%. По данным В.С. Голубцова, в мелкой промышленности Урала — на предприятиях с численностью рабочих до 50 человек, — которая легче переносила трудности, прогулы в 1921 г. не превышали 15,5%, в то время как на крупных предприятиях в среднем составляли 24%. Так, ранней весной 1921 г. из-за отсутствия обуви на Челябинских угольных копях невыходы на работу выросли до 38%, понижаясь в сухое и теплое время года до 6%.[1939]