Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 147)

О характерном несовпадении периодов активности вступления в партию представителей отдельных социальных групп свидетельствует поступательное сокращение удельного веса рабочих среди партийного пополнения при стабильном росте доли коммунистов-крестьян. Половину всех членов РКП(б) в Оренбуржье в 1920-1922 гг. поставляла сельская среда. Между тем, именно эти годы были наиболее тяжелые для деревни: за разгулом реквизиционной политики последовал разорительный продналог. Наибольшая интенсивность притока селян в партию именно в это время также дает основание предполагать, что вступление в РКП(б) в значительной степени использовалось как инструмент выживания в чрезвычайных условиях.

Многое говорит о том, что партийная перепись конца 1921 г., проведенная ради очищения организации от случайных и своекорыстных членов, отнюдь не достигла и не могла достигнуть своей цели. Направленная против карьеристов в партии, она в значительной степени проводилась их руками. Видимо, «чистыми» удалось выйти из этой кампании очень многим. Жалобы на порочащие коммунистов действия не прекращались и после чистки. Из сводки ГПУ о положении на Челябинских угольных копях за октябрь 1922 г. явствует, что работники райкома присвоили общественную пшеницу, «пропили» 700 млн. р. из партийного фонда, а один из них, Н. Чернышев во время спектакля в народном доме, будучи сильно пьяным, вытащил наган и кричал: «Перестреляю всех, гадов, которые стоят нам на дороге...».[1910]

Сохранение тенденции к эксплуатации партийного членства в корыстных целях признавалось и местным партийным руководством. Так, в отчете Троицкого уездного комитета РКП(б) за первую половину 1922 г. особое внимание уделялось влиянию НЭПа на партийную среду. В нем подчеркивалась засоренность партийной организации:

«...мещанские элементы..., которые не обладали слишком большой смелостью и самостоятельностью и не вышли из партии после объявления НЭП, остались членами РКП(б) и под покрывалом нашего авторитета обделывают свои маленькие делишки как члены партии.

Эти элементы в большинстве случаев считают себя высококвалифицированными хозяйственниками и стараются пристроиться в хозяйственных и кооперативных органах».[1911]

Немногим улучшился после проведения чистки партийный учет и, следовательно, дисциплина членов партии. В январе 1922 г. на губернской конференции РКП(б) в Челябинске прозвучало такое признание:

«Особенно плохо обстоит у нас дело с учетом членов РКП(б). Даже сейчас, после чистки, мы не в состоянии точно сказать, сколько членов партии у нас осталось».[1912]

Партийная чистка 1921 г. не могла исправить ситуации, сложившейся в большевистской партии в первые годы после превращения ее в партию власти. В ее составе продолжали преобладать малограмотные и некомпетентные искатели должностей, материального благополучия, вступившие в партию в период комплектации ею новых государственных служб. В условиях дефицита профессиональных управленцев членство в партии оставалось ключевым средством приспособления к советскому режиму.

 При знакомстве с материалами о служебных злоупотреблениях и моральном облике партийной массы в революционной России складывается впечатление о превращении населения страны в сообщество карьеристов. С одной стороны, это не составляло сугубо российский феномен, а отражало универсальную тенденцию, характерную для революционной эпохи: разрушение государственной власти всегда порождает бум карьеризма и благоприятствует заполнению властных структур случайными людьми.[1913] С другой стороны, масштабы приспособления к новым режимам через прямое вхождение в их подразделения не следует переоценивать. Далеко не все искали должностей. Основная масса самодеятельного населения страны, крестьянство, жило своей, замкнутой и самодостаточной жизнью, мечтая о невмешательстве в нее государства. В ситуациях, когда достигнуть этого идеала было невозможно, эксплуатировались широко распространенные способы нейтрализации нежелательных для крестьян действий представителей власти. К ним относится посылка ходоков в вышестоящие — вплоть до центральных — инстанции или направление в них письменных жалоб и заявлений. Именно благодаря их многочисленности современный исследователь имеет в распоряжении массовый источник о незаконных действиях низовых государственных инстанций. Зная, однако, о том, что этот путь восстановления справедливости сопряжен с риском, и не строя иллюзий по поводу морального облика и мотивов деятельности новых функционеров, крестьяне широко пользовались «задабриванием» их с помощью взяток. Факты применения этого метода избавления от назойливого внимания власть имущих всплывают в уральских чекистских документах с осени 1919 г., когда большевистский режим окончательно утвердился в регионе и начались массовые реквизиции крестьянских запасов продовольствия. Так, уполномоченный Екатеринбургской губчека в Красноуфимском уезде писал, что продагенты «...за взятки послабляют крестьянам и тем дают возможность при описи хлеба скрыть часть хлеба. У меня есть донесения, что наши агенты живут там роскошно».[1914]

Дистанцирование крестьянства от государственной опеки в революционные годы объясняется ее характером: «...крестьяне видели нежелание и неспособность считаться с их интересами» в некомпетентной политике в деревне не только Советов, как полагает Т.В. Осипова,[1915] но и всех сменявших друг друга на протяжении 1917-1920 гг. режимов. Их реквизиционная деятельность ориентировала крестьян на самостоятельное решение своих проблем и стимулировала выработку собственных, производственных по своему характеру, техник приспособления к новым, неблагоприятным условиям.

Одним из них, особенно популярным со времен Первой мировой войны и «сухого закона» в России, стала переработка зерна в алкоголь. Самогоноварение было одной из наиболее выгодных форм утилизации хлеба. Занятый по долгу службы вопросом незаконного изготовления спиртного челябинский акцизный чиновник К.Н. Теплоухов в хронике за 1915 г. писал:

«Продажи водки и пива не было, — оставшиеся запасы были вывезены в надежные места. "Руси есть веселие пити" — и в городе и в уезде начали варить бражку.

Хлеба было достаточно, но в городе — при цене сахара 15 копеек фунт, дрожжей — 32 к. — варили сначала из сахара. На ведро бражки надо 10 ф[унтов] сахара — 1 р. 50 к. и фунт дрожжей — 32 к., — всего 1 р. 82 к. — продавали по 3 р. ведро, — ведра хватало на троих с избытком. В уезде больше варили из хлеба; — хозяйки сами делали солод и дрожжи из хмеля. Хмель в заводском пиве прибавляется для консервирования пива, но бабы, думая, что он охмеляет — валили в бражку столько, что получалась ужасная горечь... На ведро бражки из хлеба материалов шло на 40-50 к. — продавая по 3 р., зарабатывали хорошо, но наиболее жадные — желали еще больше: чтобы на вид бражка была темной, т.е. крепкой — прибавляли охры; чтобы пенилась — мыла. Крепость от этого не увеличивалась, пробовали прибавлять настоя табаку — слышно на вкус... Наконец, нашли, — стали прибавлять куриного помета! По словам А.Ф. Бейвеля (известный челябинский врач и общественный деятель — И.Н.), настой его производит временное слабое отравление крови, — появляется легкое головокружение, похожее на опьянение...».[1916]

В январе 1917 г. в Уржумском уезде, где пуд ржаной муки можно было продать за 2,2-3,5 р., ведро самогона, изготовленного из такого же количества хлебного сырья, стоило 12 р. [1917] В Оренбуржье осенью 1917 г. жители станиц не жалели тратить большие средства на покупку аппаратов для винокурения, так как цена бутылки самогона колебалась от 3 до 5 р. и его производители могли заработать в день до 100 р.[1918]

Как видно из приведенной выше цитаты, массовое изготовление алкоголя на продажу в 1915 г. пока еще было для крестьян новым и непривычным делом, сопровождаемым экспериментированием вслепую. Постепенно, однако, появлялись умельцы и в этой сфере. В феврале 1918 г. в Челябинском уезде были деревни, где на самогон ежедневно переводилось больше муки, чем съедалось жителями; некоторые крестьяне уже несколько месяцев профессионально занимались изготовлением и сбытом самогона, не имея собственного хлеба. В этой связи замечались махинации с продовольственными книжками: крестьяне собирали их с односельчан, чтобы получить в городе муку, которая затем шла на винокурение. О массовом развитии самогоноварения в уезде местная советская пресса писала: «Редко найдется деревня, не занимающаяся гонением самогонки. Редко найдется деревня, где не было бы ни одного завода».[1919]

Условно к производственным формам приспособления к новым обстоятельствам, характерным для крестьян Урала в 1917-1918 гг., нужно отнести массовое самочинное расширение «производственных площадей» — захваты пахотных земель, лугов, лесов и пастбищ. Огородничество, которое на Среднем Урале и в Башкирии до Первой мировой войны не пользовалось вниманием, в годы революции, гражданской войны и «военного коммунизма» — в условиях недородов хлеба и растущего интереса государства к крестьянским зерновым запасам — стало популярным. Огородные культуры — картофель, капуста, лук, огурцы — компенсировали дефицит хлебопродуктов в крестьянском рационе.[1920]