Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 119)

В январе 1923 г. бражничество приобрело в стране беспрецедентные масштабы. В стандартизированных бюллетенях ГПУ появилась новая рубрика — «пьян(ь)сводка», которую было чем заполнить в любой губернии. Стали проводиться местные двухнедельники и месячники борьбы с пьянством и самогоноварением. Начались обыски и конфискации спиртного и аппаратов для его производства. Так, в Вятской губернии в январе было произведено 793 обыска, конфисковано 405 аппаратов и 292 ведра самогона, заведено 1017 уголовных дел; в Екатеринбургской губернии провели 320 обысков, в ходе которых конфисковали 502 аппарата, 23 ведра и 18 бочек и завели 1111 дел.[1560] Однако, несмотря на все принимаемые меры, пьяный ажиотаж пошел на спад лишь весной 1923 г., к началу полевых работ.

Опасение массового перевода зерна на самогон было, впрочем, единственной проблемой, серьезно беспокоившей власти, а обыски и конфискации орудий и продукции самогоноварения — единственным проявлением государственного насилия в деревне. В целом, сбор продналога 1922 г. проходил спокойно и не столь болезненно, как в предыдущем году. Сводка Вятского губернского отдела ГПУ за 30 августа - 1 сентября 1922 г. отмечала позитивные перемены в настроениях сельского населения:

«Повсюду в губернии, особенно в бывших голодных районах, наблюдается вполне удовлетворительное настроение крестьянства. Постепенно улучшается отношение крестьян к Советской власти и РКП(б)».[1561]

В заключении государственного информационного бюллетеня Челябинского губотдела ГПУ за август 1922 г. зафиксирован произошедший перелом:

«Стихийный голод пережит, смертность от голода как обычное явление прекратилась, по улицам валяющихся и бродящих, особенно на барахолке, не стало. Уголовная волна бандитизма миновала, за исключением отдельных случаев».[1562]

Налоговая кампания 1922 г. в Челябинской губернии без всяких затруднений была проведена с 5 сентября по 25 октября. Сбор продналога был выполнен на 100%.

ГПУ в августе 1922 г. констатировало улучшение материального положения и настроения крестьян:

«Отношение к единому натурналогу крестьянских масс хорошее. Наблюдались такие случаи, что крестьянин, еще не зная, сколько с него приходится налога, без всякого понукания по доброй своей воле вез и сдавал налог даже больше, чем его следовало, такие случаи были не одиночны, а их было много...».[1563]

В октябрьском обзоре-бюллетене Челябинского губотдела ГПУ также подтверждалось безболезненное завершение сбора продналога:

«Общее настроение крестьянских масс вполне удовлетворительное. За все время проведения продналоговой кампании не наблюдалось ни одного волнения, также не было, как раньше, всевозможных собраний и митингов. Произведенная продкампания на сельских хозяйствах не отразилась и не затронула существующего спокойствия крестьянства».[1564]

Тем не менее, материальные основы крестьянской жизни осенью 1922 г. были далеки от однозначного упрочения. Собранный в Челябинской губернии урожай был в полтора раза ниже продовольственной потребности, и собственного хлеба должно было хватить не более чем на полгода, после чего оставалось надеяться на помощь извне — благо, урожай в других губерниях был обильным. Во всяком случае, органы политического наблюдения в сентябре 1922 г. указывали на то, что сельское хозяйство губернии «нельзя назвать возбуждающим большие надежды».[1565]

Несмотря на урожай 1922 г., положение бедной части населения деревни не улучшилось. Жизнь крестьянина из особо пострадавшего от голода Верхнеуральского уезда была существованием на руинах. Как констатировали работники политического ведомства, «...жизнь бедняка в настоящее время нерадостна: домишки разваливаются, в большинстве без стекол, вместо которых железо, тряпье, дерево и прочее..., в хатах холодно и грязно, ходят зачастую полуголые, оборванные...».[1566]

Осенью наблюдался сильный падеж лошадей, который усугубили безнаказанные нападения волчьих стай на скот. Обрадовавшее крестьян декабрьское повышение рыночных цен на сельскохозяйственную продукцию — в ноябре для выполнения пяти налогов нужно было продать восемь-десять пудов хлеба, в декабре — два-три пуда — ударило по самому же крестьянству:

«Повышением цен на сельскохозяйственные продукты крестьяне до некоторой степени довольны, с одной стороны, но с другой, когда приходится покупать фабричные изделия: мануфактуру, обувь, то существующие цены крестьянство коробят. Более слабое крестьянство, не обеспеченное хлебом, немного приуныло — варение самогонки стало наблюдаться реже».[1567]

Если в целом отношение крестьянства Челябинской губернии к советской власти оценивалось положительно, то в Верхнеуральском уезде ускоренный сбор налога вызвал недоверие населения к властям. Своевременная и полная выплата налогов, среди которых, помимо продовольственного, в 1922 г. фигурировали трудовой, гужевой, общегражданский, подворно-имущественный, промысловый, а также местные налоги, в конце года требовала от крестьян большего напряжения, чем в сентябре-октябре. Характеризуя положение деревни в феврале 1923 г., автор информационной сводки ОГПУ был настроен пессимистично:

«Настроение крестьянских масс в общем можно считать подавленно-спокойным. Проводимые налоги могут иметь своим результатом сокращение посевной площади, так как в уплату налогов крестьяне вынуждены реализовать свои скудные запасы семенного хлеба. Отказов от выполнения налогов до сих пор не наблюдалось, но почти во всех уездах губернии, в особенности, беднейшее крестьянство переходит к употреблению в пищу суррогатов».[1568]

К этому времени в Курганском уезде были зарегистрированы голодающие: 15465 взрослых и 14100 детей. Месяца через два-три, то есть к началу весенних полевых работ 1923 г., в губернии прогнозировалась опасность занять одно из первых мест в стране по числу голодающих.

Голод оказался не преодоленным и в Оренбуржье. Если немногие относительно состоятельные крестьяне выполнили продналог без труда, то остальная и большая часть деревни по-прежнему недоброжелательно относилась и к НЭПу, и к советской власти. В особенно тяжелом положении вновь оказался наиболее пострадавший в 1921-1922 гг. Каширинский уезд, где из-за отсутствия рабочего скота, отчасти вымершего от голода, отчасти съеденного, крестьяне не смогли засеять необходимые площади. К тому же из-за неблагоприятной погоды много хлебов в 1922 г. опять погибло. Бюллетень Оренбургского губернского отдела ГПУ за 28 ноября - 5 декабря 1922 г. рисовал мрачную перспективу для жителей уезда:

«На крестьян вновь надвигаются все ужасы голода. Голод в уезде уже распространился на 10% всего населения уезда. Для голодающего вновь суррогат является лакомым кушаньем, но и это, вместе с наступлением настоящей зимы, исчезнет с их глаз. Количество голодающих увеличивается с каждым днем, тогда как заготовленной под посев 1923 года земли (по статистическим сведениям) очень мало».[1569]

В декабре 1922 г. число голодающих по губернии достигло 114,5 тыс. человек. По прогнозу, к весне 1923 г. эта цифра должна была вырасти до 172 тыс.[1570]

В январе 1923 г. чекистские прогнозы оправдались. Положение крестьян было плачевным. Но, в отличие от прошлого года, они не умирали от голода, благодаря поддержке крестьянских комитетов общественной взаимопомощи.[1571] Сбор ранней весной 1923 г. всех видов продналога, в том числе в голодавшем Каширинском уезде, вызвал у крестьян подавленное настроение. Никаких волнений, брожений и прочих проявлений открытого недовольства в 1923 г. уже не наблюдалось.[1572]

Различные невзгоды не оставляли крестьянство и других губерний Урала. В Башкирии безоружное население донимали волки, которые средь бела дня врывались в деревню и резали остатки скота.[1573] В Екатеринбуржье сельские жители продолжали терпеть нападения остатков вооруженных банд дезертиров численностью в 3-15 человек.[1574]

Среди крестьян Вятской губернии с сентября 1922 г. были «заметны некоторые тревоги и опасения по причине скорого сбора натурналога».[1575] Налог действительно собирался трудно: к 20 декабря 1922 г. было собрано 86% от плана, в крестьянских настроениях доминировали подавленность и враждебность к советской власти. Мало что изменилось в положении сельского населения и весной 1923 г.: крестьяне были обеспокоены, хватит ли хлеба до следующего урожая. Летом 1923 г. беспокойство крестьян усилилось из-за плохих видов на урожай. В конце года в целом спокойное настроение вятского крестьянства омрачилось несоответствием между ценами на сельскохозяйственную и промышленную продукцию. Малый урожай 1923 г. позволил выполнить единый сельскохозяйственный налог к середине декабря менее чем наполовину.[1576] Жизнь деревни на исходе третьего года НЭПа оставалась скудной и ненадежной.

Во второй половине 1922 г. жизнь в городах все более очевидно входила в нормальное русло. В Уфе летом 1922 г. восстанавливался запущенный в прошлые годы парк «Свободы», налаживался разрушенный там цветник, ремонтировались расположенные на его территории здания. В декабре в бывшем Доме крестьянина открылся театр и концертный зал «Эрмитаж». Газеты запестрели рекламными объявлениями. В конце 1922 г. уфимцы могли найти в них, например, рекламу «лучшего уфимского пива», выпуск которого должен был начаться не позднее середины декабря. Для пропаганды его достоинств открыто упоминалось его дореволюционное происхождение — прием, немыслимый в прежние годы. Рекламировался производитель пива «качеством и крепостью довоенного времени» — пивоваренный завод №1 Башпрома, или бывший завод наследников В.И. Видинеева. С 12 декабря начинался также отпуск пива товарищества «Новая Бавария».[1577]