Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 121)
«Экономическая жизнь сотрудников и материальные условия продолжают оставаться плохими и неудовлетворительными, несмотря на то, что наряду с таким положением сотрудники других учреждений в связи с НЭП и колдоговорами профсоюзов учреждений, предприятий получили возможность улучшить свои материальные условия. Материальное же положение сотрудников Губотдела ГПУ как раз получило обратную картину. Получаемое жалованье и продовольствие абсолютно не обеспечивает самые необходимые жизненные потребности. Несмотря на ряд распоряжений центра о выдаче самого лучшего качества продуктов, до сего времени в жизнь не проводится и получаемое продовольствие выдается самого плохого качества, в особенности в уездах. Мясо, табак, мыло, сахар и прочие мелкие продукты не выдаются совсем, за последнее время вместо мяса выдается селедка или никуда не годная рыба, вместо белой муки выдается ржаная, иногда лежалая. Это положение только с одной стороны. С другой стороны положение сотрудников еще хуже, а именно в отношении удовлетворения жалованьем.
Жалованье вообще выдается плохо из рук вон. Сотрудники при самом губотделе жалованье получают с большим запозданием. За май месяц совсем не получили, за август не полностью, получили не более 80%. В уездах же не получали за апрель, май и июнь».[1595]
Осенью 1922 г. на ряде предприятий Челябинской губернии вновь наметилось неблагополучное положение. Местный отдел ГПУ сообщал:
«Более крупные объединенные районы рабочих по производству Челябгубернии за последние месяцы сентябрь и октябрь вследствие перебоев в снабжении продовольствием, прозодеждой и в особенности жалованьем переживают вновь материальный кризис...»
Рабочие депо и железнодорожники Челябинска в октябре выдвигали требование полной оплаты жалования, своевременной выдачи продовольствия без завышения цен, обеспечения одеждой. Они жаловались на плохие жилищные условия, мизерные ставки, невыдачу топлива, недоброкачественные продукты питания. Вновь отмечалась апатия и политическое равнодушие рабочих:
«...рабочие совершенно отстали от жизни и находятся вне всякой политики. Недовольств по отношению к Соввласти и компартии много, но все они чисто экономического характера и политической окраски не носят».
Участился уход рабочих в деревню и на другие предприятия. Рабочие угольных копей, на которых было занято более 4,5 тыс. человек, поговаривали о забастовке: зарплата не выдавалась 3,5 месяца, а у кооперативных лавок в ожидании выдачи продуктов скапливались «хвосты» до 500 человек. В жалобе, подписанной рабочими-угольщиками говорилось:
«26 октября паек у нас начали выдавать и только за первую половину октября, рабочие, чтобы получить муку, стоят в очереди в хвосте раздетые и в рваной обуви, на морозе по 5 дней, получивши муку, им говорят, что другие продукты еще не привезены, и они снова должны занимать место в хвосте, чтобы получить мясо, соль, крупу».[1596]
Задолженность администрации копей шахтерам составляла в октябре 1922 г. 800 млрд. р. Продукты при этом выдавались по завышенным ценам: ржаная мука, например; отпускалась в лавке по 1 тыс. р. за пуд, в то время как на вольном рынке она стоила 600 р. Происходили стычки между рабочими и администрацией, так как «администрация и спецы удовлетворяли себя жалованьем полностью, в то время когда рабочие не получали ничего».[1597] Лишь с 20 октября рабочим Челябинских угольных копей начали платить заработок за июль - первую половину августа. При этом служащие брали зарплату за полтора месяца вперед.[1598] В декабре губотдел ГПУ информировал вышестоящее начальство, что с рабочими Челябинских копей не произведен полный расчет по зарплате за полгода, с металлургами Златоуста — за два месяца. В течение этого времени рабочие получали только продовольствие и незначительные денежные авансы.[1599]
Сбои государственной деятельности по обеспечению населения самым необходимым усугублялись безалаберностью в организации хранения предметов массового спроса. Продовольственные склады, как и в первые месяцы после прихода большевиков к власти, пребывали в запущенном, почти бесхозном виде. Так, в октябре 1922 г. из-за халатности складских работников на Челябинских угольных копях испортилась мука, сливочное масло, сало.[1600] При проверках складов заготовительных контор Вятского губернского продовольственного комитета осенью 1922 - зимой 1923 гг. регулярно обнаруживались следы вопиющей бесхозяйственности. Акт ревизии продуктов на складе № 6 от 12 октября 1922 г. гласил:
«Папиросы в количестве 27000 штук в пачках по 100 штук в каждой испорчены настолько, что большая половина их не годна к употреблению, остальные хотя и годны, но имеют пятна подмочки (ржавчины) и папиросы в количестве 6375 штук сильно испортились об стенки ящика и поедены мышами, так что к употреблению также не пригодны».[1601]
В конце декабря 1922 г. проверка того же склада обнаружила, что 7 пудов 8 фунтов патоки хранятся в непрочной таре, закисли и вытекают; тара, в которой находилось 303 пуда 16 фунтов меда, была негодной и дала течь; из 144 825 папирос четвертая часть были бракованными; 330 пудов карамели вытекали из бумажных оберток, 14 пудов 12 фунтов сахара имели примесь соли, 2541 пуд вяленой рыбы отмяк в рваной и сырой упаковке. Ревизия злополучного склада №6 в феврале 1923 г. выявила, что из 35 375 папирос высшего сорта 12 875 штук совершенно негодны к употреблению, остальные промокли и покрылись пятнами; упомянутые выше 14 с лишним пудов сахара были к употреблению также не пригодны.[1602]
Вятский губотдел ГПУ и в августе 1922 г., и годом позже фиксировал недовольство советских служащих и школьных работников («шкрабов») задержкой в выплате жалованья.[1603] Лишь в конце 1923 г. вятские службы политического наблюдения впервые отметили улучшение материального положения рабочих и служащих в связи с переходом на червонное исчисление в оплате их труда.[1604]
В наиболее плачевном положении оставались безработные, количество которых не убывало. Уволенные по сокращению штатов, в основном неквалифицированные рабочие — женщины и подростки — вынуждены были перебиваться мелкой торговлей, случайной работой у частных лиц, проституцией. Политические органы констатировали:
«Экономическое положение вообще безработных самое тяжелое. Оказываемая помощь настолько минимальна, что безработным приходится вести ожесточенную борьбу за существование.[1605]
Свертывание осенью 1922 г. деятельности АРА и других организаций помощи голодающим усилило безработицу среди представителей умственных профессий, создавая у них дополнительное основание для недовольства советской властью. Безработица стала настолько будничным явлением, что увольнения не вызывали больше протестов среди работников. По замечанию челябинских чекистов, в конце 1922 г. на угольных копях «...увольняемые рабочие вполне смирились со своим положением».[1606] Как одно из последствий преодоленного голода, в городах процветали детские беспризорность, воровство и проституция.
Лишь в конце 1923 г. сводки местных филиалов ОГПУ обрели чеканную, устойчивую формулу, которая, как рефрен, кочевала из документа в документ:
«Настроение рабочих госпредприятий, фабрик и заводов спокойное. Отношение к Соввласти и РКП(б) сочувственное. Случаев волнений, брожений и забастовок за отчетное время не было. Взаимоотношение между рабочими и администрацией удовлетворительное».[1607]
Выход из кризиса происходил медленно и болезненно, завтрашний день оставался неясным и ненадежным, суля многим новые угрозы, рождая новые страхи. И тем не менее, некоторая стабилизация жизни на уровне, обеспечивавшем большинству скудное существование, сигнализировала о том, что население региона трудно и неуверенно, но все же выбиралось из многолетней катастрофы.
У «патриотического» российского читателя, воспитанного на героике революции, гражданской войны и первых лет советской власти, содержащееся во второй части книги описание этого драматичного периода истории одного из регионов России может вызвать подозрение: не изыскивал ли автор целенаправленно наиболее мрачные факты, вызывающие гнетущее впечатление, не сгустил ли он краски? Отвечая на гипотетический вопрос, считаю необходимым сделать ряд замечаний. Прежде всего, я далек от наивной иллюзии классической историографии XIX века, что историк-исследователь в состоянии «просто показать, как все было на самом деле» (Л. Ранке). Под пером другого историка, при иной постановке вопросов, иной бы оказалась и эта история. Меня интересовала повседневная жизнь, будничные заботы обычных людей, попавших в необычную ситуацию. В изложении почти отсутствует «большая политика», попытки государственных деятелей воздействовать на жизнь «маленького человека». Если бы эта жизнь, по примеру бесчисленных предшественников, рассматривалась мною не как самостоятельный и самоценный объект исследования, а через призму партийно-государственных мер по ее изменению, то есть как довесок и иллюстрация к политической истории, в изложении было бы больше простора для оптимизма и героического мифа — вне зависимости от результативности этих мер. Можно было бы в деталях и не без патетики описывать, что желал или пытался сделать «для народа» тот или иной режим, этот или другой политический деятель.