Игорь Москвин – Смерть приятелям, или Запоздалая расплата (страница 46)

Иван смотрел на Павла, лицо его не выражало никаких эмоций. Прикидывал все «за» и «против». Если удастся бежать, то стоит ли оставлять при себе юношу, или же сразу избавиться от него? Балласт на корабле выбрасывают за борт, но здесь иная ситуация. Судя по тому, что банду не совсем зрелых мужчин искали в губернии два года, у главаря есть голова на плечах. Держать в ежовых рукавицах людей невероятно трудно, тем более лавировать между ними, чтобы не было ни одного случая непослушания. Ибо где зреет маленький нарыв, созревает большая язва. А судя по газетным отчётам, члены банды молчали то ли от страха, то ли от того, что всё-таки чтили своего главаря.

Павлу же надоело бросать косые взгляды, и он смело уставился в глаза подошедшему к нему незнакомцу.

— Простите, — наконец произнёс он, — вы меня знаете, а я вас нет. Как-то нехорошо получается. Так ведь? — Он тоже закинул эдакий, как в бильярде, пробный шар. Ещё неизвестно, на каких тонах и в каком ключе вести разговор. Надо для начала прощупать, как следует, а потом подумать, для какой цели пригодится арестант.

— Позвольте представиться, — длинный церемонно поднялся, поклонился и произнёс: Пока для тебя я — Иван Бесфамильный. Можешь меня называть Иваном, Ваней, братцем или, на крайний случай, Иваном Иванычем, — снова сел, закинул ногу на ногу.

— Мне, видимо, представляться не надо. Вы и так меня опознали.

— С трудом, но опознал, — черневший провал на месте одного из верхних резцов прямо-таки приковывал взгляд.

— Видишь, — продолжал он, — не все в камерах настроены гостеприимно, иногда приходится место под солнцем завоёвывать. Не в Бородинском, конечно, сражении, у нас бои помельче и народу в них участвует поменьше, но не менее кровожадные. В этом я тебя со всей ответственностью могу уверить. Но я пришёл не для того, чтобы нагнать на тебя страху. Жизнь — она и без того в достаточном количестве его представляет. Я тебе предлагаю держаться меня, никому не верить, никому ничего не обещать, ни с кем близко не сходиться.

Павел закусил нижнюю губу. Он всегда считал себя выше другим, не только по рождению, но по воспитанию и, конечно, уму. В тюрьме, а потом на этапе он начал сталкиваться со всякой швалью, которая в первое время считала его за человека из-за наличия некоторого количества денег, но потом звонкая монета кончилась, и он, дворянин неведомо в каком поколении, почувствовал свою никчёмность. Теперь вот длинный арестант босяцкого вида… Однако явно наигранная манера поведения и старый, но чистый, даже кое-как отглаженный костюм выдавали в нём лишённого всех прав и состояния аристократа, воспитанного домашними учителями. И Павел не удивился бы, если бы Иван Бесфамильный заговорил с ним на одном из европейских языков без всякого акцента.

По чести говоря, Бесфамильному теперь надо было срочно отправиться в Москву — дело жизни и смерти. Правда, не его лично, но… Это-то «но» и не давало покоя. Очередной срок внёс определённые поправки в план. Сбежать просто так не удавалось, и для совершения побега необходим был беспринципный уголовник, которому убить человека — что стакан воды на пол вылить. Иван обрадовался, когда в первый же день пребывания в тюремном лазарете объявился молодой, но уже состоявшийся убийца Веремеев. Длинный арестант счёл это за хорошее знамение, пусть не божье, а дьявольское.

— Почему я должен верить вам, а не тому суровому господину, что потирает руки вон там, у входа?

Иван обернулся и щёлкнул в воздухе пальцами.

Больной, если он был на самом деле больным, вскочил на ноги и подбежал почти на полусогнутых ногах к ним. Малый был чуть ли не в сажень ростом, с покатыми плечами, бегающими глазками на круглом лице. Руки, больше похожие на лопаты, он спрятал за спиною.

— Ась? — произнёс он.

— Чайку сваргань нам.

Малый улыбнулся и скрылся с глаз.

Не успел Павел что-то сообразить, как последний вернулся с двумя дымящимися кружками.

— Вопрос снимается, — серьёзно сказал Веремеев.

Через три дня Иван Бесфамильный и Павел Веремеев оказались на свободе. Последнему пришлось приложить некоторые усилия. Всё пошло по плану, разработанному длинным арестантом, но с одним отступлением — бывший главарь шайки дважды окропил кровью добытый откуда-то нож.

В Москве Иван преобразился. После ванны с горячей водой, стрижки, бритья и смены одежды стал выглядеть настоящим франтом. Павел нужен был ему для свершения, как выразился Бесфамильный, правосудия, но после стал лишним бременем. Поэтому-то он полиции Веремеева и сдал, но крайне неудачно. Бывший главарь умудрился снова бежать и расплатился с обидчиком. Самым что ни на есть кровавым способом — прибил его гвоздями длиной в четверть вершка, квадратного сечения к брёвнам избы, заткнул кляпом рот и в течение дня делал небольшие болезненные надрезы, чтобы тот не сразу умер. Никому не верить, никому ничего не обещать, ни с кем близко не сходиться — это он усвоил, но к этим пунктам добавил четвёртый, свой: никогда никому не прощать.

Потом наступили годы мытарств. Очередным потрясением стало то, что мать, любившая его до беспамятства, отказала ему в завещании и вообще вычеркнула прежде обожаемого сына из своей жизни. Тогда Павел целую неделю пребывал в минорном расположении духа, не в силах понять, что могло так повлиять на её отношение. Превратиться в одночасье из любимца в отверженного было тяжело. Вначале утирал солёные слёзы, затем успокоился, но в душе скопилась такая злость, что хотелось бежать и мстить всем и вся. С тех пор начали зреть не только мысли, но и прокручивались в голове картины — каким способом он сможет отомстить всем обидчикам, но так, чтобы самому остаться в стороне.

4

К вопросу об осторожности чиновники для поручений отнеслись с прохладцей.

— Владимир Гаврилович, — за всех ответил Кунцевич, — если бояться каждого жулика, то нам надо по улице, простите, с охраной шествовать.

— Мечислав Николаевич, я понимаю ваше скептическое отношение к опасности, но увы, мы с вами уже имеем в этом деле одну потерю — надзирателя Чубыкина. И моё предупреждение вам — отнюдь не пустая трата времени и слов. Надеюсь, вы со всей внимательностью отнесётесь к моим предупреждениям.

— Хорошо, Владимир Гаврилович, мы вняли вашим словам, — Михаил Александрович дёрнул за рукав Кунцевича, — и предупреждение донесём до всех.

— Займитесь тем, что наметили, — рассерженно бросил Филиппов, демонстративно взял со стола бумагу и углубился в чтение. Когда подчинённые вышли, он отбросил документ и покачал головой. Вроде бы солидные люди, а ведут себя порой, как несмышлёные мальчишки в начальной гимназии.

Филиппов был удивлён, что за две недели его ни разу никто не призывал на ковёр с отсчётом по совершённым преступлениям, хотя ранее происходило по-иному. В начале весны текущего 1904 года, а точнее, 8 марта, в шестом часу пополудни, генерал-лейтенанта Штрандтмана доставила карета в собственный дом, выходивший окнами на Дворцовую набережную. Он не обратил внимания, что его никто не встретил, хотя имел в услужении бравого отставного исполнительного солдата Лаврентия Полайло.

Жену, Екатерину Константиновну, он нашёл у дверей будуара. Картина предстала пред ним ужасная: голова женщины была проломлена, на спине расползлось тёмное, уже почерневшее кровавое пятно. Генерал здесь же едва не рухнул, как подкошенный. Сказалась военная подготовка и привычка заглядывать смерти в глаза на поле брани. Охрипшим голосом генерал позвал Лаврентия, но ответа не было, в доме стояла звенящая тишина.

Не помнил сам, как телефонировал, с кем-то разговаривал, что-то то ли докладывал, то ли просил, но через полчаса квартира наполнилась лицами, занимавшими высокие должности. Прибыл даже министр внутренних дел, хотя пробыл с четверть часа, но всех застращал, дал указания в кратчайшие сроки найти злодеев и укатил. Остались начальник сыскной полиции, чиновники для поручений, доктор, эксперт. И началась работа. Выяснили, что генерал ежедневно на пять-шесть часов уезжает на службу, дома оставались только его жена и отставной солдат. Наличных денег в доме сейчас не было, как сказал хозяин, разве что сто-двести рублей. В кабинете обнаружили вскрытый топором шифоньер, в котором генерал хранил акции, облигации, купоны и государственную ренту. Штандтман, как военный человек, привыкший к точности и краткости, отдал бумаги, в которых были перечислены все номера и серии.

Дело продвигалось медленно, хотя опрошенными оказались больше тысячи человек. В число опрошенных попали даже убийцы.

Высшее начальство почти каждый день требовало результатов, ведь это было чрезвычайное происшествие. Убийство произошло в двух шагах от Зимнего дворца!

Владимир Гаврилович приказал отпечатать номера похищенных акций, а также бумаг, от которых были похищены отрезанные купоны, в тысячах экземпляров и разослал во все банки, банкирские конторы и меняльные лавки по всей империи с просьбой задержать всякого, кто придёт менять купоны или продавать акции.

Второй мерой был пересмотр всех раньше живших в доме Штрандтмана или служивших у него, так как убийство показывало знание и квартиры, и обычаев генерала и его жены.

23 марта из Рыбинска пришла телеграмма, в которой сообщалось, что в меняльной лавке задержаны мужчина и женщина, приходившие уже несколько раз менять пачки купонов от переименованных в описи бумаг.