Игорь Молчанов – Борис Орлов или МУ ТА БОР (страница 1)
Игорь Молчанов
Борис Орлов или МУ ТА БОР
Глава 1
Графитовый полдень
… Si vis pacem, para bellum …
Хочешь мира – готовься к войне.
( лат.)
Орлов, нервно сжав кулаки, поднялся с дивана и бессмысленно зашагал по комнате. Кожаный диван цвета слоновой кости, не молодой, но крепкий итальянский гарнитур -"стенка" с полками заставленными книгами, пара резных тумбочек, плоский цифровой телевизор на стене, отблескивающий черным мертвенным пластиком, четыре прочных стула вокруг круглого массивного стола, три репродукции на разных стенах: в гостиной две работы Климдта, на кухне-студии какой-то букет из астр и ромашек, плотно прижавшихся друг к дружке в широкой темно-коричневой корзинке.
Под потолком желтушная золоченая люстра, словно втягивающая в себя, а не источающая наружу, чахоточный электрический свет среди дня. Раздвинутые шторы на окнах безжизненно повисли,будто опустившие головы и руки от бесконечной усталости, путники.
Орлов остановился,возле зеркала, прикоснулся ладонями к холодному безжизненному и безразличному стеклу, ощутил подушечками пальцев прохладу, и зачем-то долго и бессмысленно вглядывался в своё отражение: блуждающий взгляд широко посаженных болотисто-зеленоватой мути глаз, крупный открытый лоб, плотно сжатые полные губы, с опущенными уголками рта, раздувающиеся ноздри ничем не выдающегося носа, немного выгнутого, как у утки, что впрочем, не придавало его лицу никакой безобразности. Носа,натыкавшегося не на один кулак в жизни и оттого, если приглядеться внимательно, не имеющего симметричности. Отчасти поредевшие курчавые некогда волосы, к тому же подбитые на висках паутиной седин. Крепкий, чуть раздавшийся с годами, но не утративший спортивной осанки мужчина: он видел в отражении не себя – другого человека. Вчера сломался его рабочий компьютер. Сломался так, что восстановлению не подлежал, полетели программы в тартарары, стёрлись абсолютно все фотографии семейного альбома, накопленные за много лет, исчезла переписка, хранившаяся здесь же, а самое главное уплыла в небытие работа двух последних месяцев, работа, которой он придавал такое большое значение.
Тот, кто терял свой труд, выразившийся в длительных поисках нужного слова, в редакции готовых предложений, в поисках темы, в муках рождения … тот поймёт, какие кошки скребли на душе Бориса.
До этой поломки, всю прошлую неделю, он решал проблемы, связанные с автомобилем: то аккумулятор рвал алгоритм повседневности, то, казалось бы совсем еще не старые шины пришлось менять ввиду серьёзного износа, то неприятный запах в салоне авто, невесть откуда взявшийся, то жидкость системы охлаждения! Всё сразу и не вовремя. Потом начались неведомые ранее сложности на работе, тянувшие за собой ухудшение материального положения и совсем неожиданно порвалась подошва у одного ботинка, не так давно купленной пары в Чехии. Удобные ботинки, мягенько в них стопе, блестят глянцем лака. Жаль. Даже и не поносил толком. Если бы на этом всё и закончилось! Большая беда, как всегда пряталась совсем неподалёку.
– Мерзко! Мерзко, тускло и погано, – подумал Борис и подошёл к окну.
Низкое полуживое небо, словно желе, залитое графитной смазкой, конвульсировало в слоистых войлочных складках туч. Ни одной прорехи – казалось, старательный небесный портной не допускал прорваться этой небесной попоне. Если где-то и пыталась образоваться дыра, то тут же, возникала новая заплата и полдень покорно, как вышколенный безрадостный лакей, оставался серым, блеклым, унылым. Тяжко давил он исподтишка на подкорку сознания невидимым бременем. -
– Хорошо, что хотя бы сегодня нет дождя, – подумал Орлов, уткнувшись лбом в стекло и опять ощутил прохладу, остужающую кровь и скорость мысли. До этого утра дождь без перерыва кропил землю семь дней подряд.
– А ведь это всего лишь сентябрь, – продолжал мыслить Борис, – какая мерзость, холодный ноябрьский дождь в сентябре! Даже зелень деревьев за две прошедшие ночи, увяла, агонизировала повсеместно, облетала тут и там в легких порывах ветерка. Листья подло, по предательски шуршали под ногами, нашептывая, что в своей скорой смерти они просят винить раннюю долгую холодную мерзопакостную осень. За окном, на улице галдели дети. Под окнами школьный стадион. Дети резвились на перемене, несмотря ни на осень, ни на слякоть, ни на серость вокруг. Жизнь так упрямо бурлила в их маленьких телах и тем резко отличала их от одиноких, вечно сидящих и ворчащих на молодёжь стариков. Тех малоподвижных, ничем не интересующихся с виду существ, в одно из которых так боялся превратиться Борис в этой жизненной метаморфозе. Весь последний год ему казалось, что отсутствие солнца только лишь подталкивает к этому, ускоряет процесс дряхления и потери вкуса к жизни.
– Дети галдят, значит, большая перемена, – думал Борис, и память увела его в светлые тайные комнаты воспоминаний. Там тоже был шум детворы в какой-то полдень, только очень давний, в мае, когда он жил в другом городе, не таком большом, как теперь. Воспоминания нахлынули совсем без спроса, сами собой, проснувшись от шума и гвалта детей, радующихся свободной минуте.
И вот он входит в май, вертящийся непоседливым мальчишкой, причёсывающий разлохматившуюся вдруг шевелюру дерзкой зеленой поросли лучами брызжущего солнца. В май, накрывшийся бесконечно-голубой тонкой чадрой небес южных широт. В май, наполнивший город запахами робкого разнотравья, набросавший грубыми жадными мазками сочную невинную, как первый поцелуй, зелень повсюду, где видел познающий новый мир глаз. Май властвовал, как только мог в сердцах людей, предвещая чудо встречи с повторяющейся неизвестностью, с обновлением потока крови в теле, с надеждой на вечность, когда жизнь не прерывается, когда ты не покидаешь это молодое здоровое и красивое тело никогда. Ведь ты небесное создание, собирающееся жить каждый день и всегда… Жить в гармонии и радости. И ты идёшь по, ставшему вдруг волшебным, городу и видишь Её! Сердце делает кульбит, собравшись комком где-то в животе, перехватывая дыхание, при виде незнакомой девушки и замирает от ранее неизвестного предвкушения счастья. Ты, неожиданно для себя и неё самой, берёшь девушку за руки и начинаешь кружиться. Кружиться, кружиться до помутнения в глазах, а потом неловко валишься вместе с ней в майскую, пахучую траву и под жужжание шмеля вглядываешься в бесконечную даль небес, свитых над этой планетой, над этим городом только для тебя… и теперь уже для неё. Да, не забывай, ты уже не один. Вас двое, потому что, как и ты она лежит рядом и смотрит в вечное небо, держа тебя за руку по инерции падения. Но одновременно обоим приходит понимание противоестественности того, что руки сжаты, и это кое-что теперь значит для тебя. Это первая маленькая победа. Не ты, а кто-то другой внутри тебя, легонько, очень легонько сжимает её ладонь, чтобы она поняла, что мысли твои не только о небе, но и о ней, может быть…
Но, чур, не торопись, а вдруг она воспримет всё не так и это голубое бесконечное небо рухнет! Рухнет в пропасть весь новый мир, открывшийся тебе сейчас впервые, ты никогда ранее не знал, что всё это возможно с тобой. До этого момента ты и не подозревал, что этот особый мир взаимоотношений Его и Её, воплощенный в ваших телах, вообще существует. Ты упорно продолжаешь держать её руку и немного пододвигаешься к ней, так незаметно, так медленно, словно ты сорняк на грядке и растешь без спроса, сам по себе. Никто не виноват в том, что движение происходит по не зависящим от тебя причинам. Ты начинаешь чувствовать её тело сначала обонянием, пытаясь понять странную смесь непривычных девичьих ароматов. Затем, слегка поворачиваешь голову и упираешься мутным от волнения взглядом в золотистые, как пшеница волосы, раскиданные по траве. Шёлковые пучки прядей, переливающиеся под солнцем то глубиной шлифованного янтаря, то выгоревшей под июльским солнцем степью, то бледной южнорусской сельской дорогой, пылящей под колёсами легковушки, приводят тебя в восторг. Какое счастье – обладать таким богатством! – думаешь ты об её волосах.
– Это чудо, как раньше я не видел красоты женских волос?– ловишь себя на мысли. Затем твой взгляд замечает агатовый оттенок её глаз, очерченных тонкими ресницами, так нежно окаймляющими глубокие колодцы глазниц. Вот уже и нос с лёгкой горбинкой и именно эта горбинка неожиданно, ускоряет бег твоей крови, сердце стучит в волнении. Крупным планом зрачок впивается в натянутость кожи, сползает к пухлым с четким выделенным контуром сочным губам, немного раскрытым от частого дыхания, губам, источающих непривычный тебе запах молодой женщины. Затем опускаешь глаза ниже изгиба длинной шеи и удивляешься бугоркам, выпирающим из-под платья, немного пугаешься того, что она, может заметить, как твой взгляд остановился на этих бугорках, и спешишь далее к тонкой и завораживающе длинной линии живота и потом… Ах, оставим это потом, это слишком волнует.
– Что это со мной? – подумал Борис, – катись оно подальше, ведь это моё юношеское воспоминание! Как в нём оказалась Марго? Я, сам не понимая отчего, представил именно её образ в том далёком времени, в котором её быть не могло, ибо ей и было-то от силы лет восемь тогда, когда я лежал в траве! Не бывать этому! Прочь, из моих мыслей!