Игорь Мирай – Жить, пока бьется твое сердце (страница 5)

– Господи… – прошептала Соня.

Макс сжал зубы, чувствуя, как внутри всё холодеет. Ему хотелось сказать что-то, но слова застряли. Он только кивнул.

– Правильно сделал, что пришёл, – наконец произнесла Соня тихо. – Вместе мы справимся.

Но спокойствия в её голосе не было – только страх.

Они втроём начали баррикадировать дверь. Подтащили к ней шкаф, наклонили стол, наложили сверху стулья. Макс срывал пот со лба ладонью, но руки всё равно дрожали.

– Так хоть немного спокойнее, – выдавил он.

– Думаете, мы долго так протянем? – спросил Миша, глядя на загромождённый вход.

Соня крепко обняла себя руками.

– Не знаю… но у нас нет другого выхода.

Вечером тишина в квартире стала невыносимой. Любой шорох за стеной звучал так, будто кто-то был внутри. И вот – за дверью раздалось. Сначала тихие шаги. Медленные, шаркающие. Потом – тяжёлый удар в дверь.

Соня резко зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Михаил вцепился пальцами в край стола, глаза расширились.

Шаги снова. Шарканье, будто кто-то босыми ногами тянулся по полу. Потом протяжный стон, низкий и глухой, словно из другого мира.

Максим схватил железную трубу, которую нашёл в кладовке. Держал её так крепко, что костяшки побелели. Сердце стучало в горле, дыхание сбилось.

За дверью кто-то медленно водил руками по металлу, скребя ногтями, будто проверяя, есть ли проход. Потом снова стук – глухой, тяжёлый. Шкаф дрогнул, и Соня прижалась к Максу, едва сдерживая всхлип.

Секунды тянулись как вечность. Шаги начали удаляться, всё медленнее, всё тише. И наконец – тишина.

Они не шевелились ещё долго, боясь даже вдохнуть. Лишь когда за стеной не осталось ни звука, Миша выдохнул со свистом, словно вернулся с края пропасти.

Максим всё ещё сжимал трубу, и только сейчас понял, что руки у него трясутся так, что он едва удерживает её.

На следующий день в квартире стало невыносимо тихо. Тишина теперь была другой – не пустой, а давящей, липкой. Максим открыл кран на кухне, прислушиваясь к гулу труб. Вода зашипела, плеснула грязными брызгами и стихла.

Он попробовал ещё раз – тишина.

– Всё, – выдохнул он.

Соня, сидевшая за столом, подняла голову. Её лицо стало бледным, губы пересохли. Она посмотрела на пустой стакан рядом и прошептала:

– Нельзя так долго. Мы умрём от жажды раньше, чем от этих… – она не договорила, но Макс понял, кого она имела в виду.

Он молчал. Слова застревали в горле. В груди копился холодный ком – понимание, что сидеть здесь бесконечно невозможно.

В комнате треснул радио-приёмник. Хрип, шум, прерывистые фразы:

– «Эпидемия… срочная эвакуация… оставайтесь… дома… помощь…»

Голос то пропадал, то возвращался, разрываемый статикой. Слов почти не было слышно, но смысл был ясен: помощи ждать не стоит.

Максим уставился на старый приёмник, словно надеялся вырвать из помех хоть одно внятное предложение. Но эфир вновь утонул в гуле.

Он медленно опустил руки на стол, переплёл пальцы.

– Значит, всё. Мы сами за себя.

Соня молча подошла ближе и сжала его руку. Её пальцы дрожали, но в движении чувствовалась решимость. Она посмотрела ему прямо в глаза – в них отражался страх, но и твёрдое «мы вместе».

Максим кивнул, хотя сердце стучало так, что отдавалось в висках. За окном по-прежнему лежал снег, но теперь он казался чужим, мёртвым. Небо висело низко, серое, будто город накрыли крышкой.

Их мир сузился до этой квартиры, а дальше – неизвестность, от которой мороз по коже.

Ночью к подъезду резко подъехала машина. Тишину двора разорвал визг тормозов, а свет фар прорезал темноту, выхватив из мрака фигуры людей. Они кричали, махали руками, звали кого-то, будто надеялись, что здесь ещё живые.

Максим, Соня и Миша прильнули к окну, затаив дыхание. Сердце у каждого билось в горле.

И вдруг из темноты, из тени домов, метнулись силуэты. Заражённые. Их крики были нелюдскими, звериными – рваные, хриплые, наполненные жаждой. Люди у машины открыли огонь. Грохот выстрелов разнёсся по всему району, эхо ушло вдаль, будто само небо вздрогнуло.

Секунда – и всё превратилось в ад: крики, визг, треск стекла, удары тел о металл. Потом… тишина. Жуткая, давящая.

На асфальте под окнами остались тела. Некоторые ещё шевелились, стонали, но вскоре всё стихло окончательно. Первой во двор вышла стая собак. Они осторожно подошли к мёртвым, принюхались и начали рвать плоть.

Соня резко отвернулась, прижимая ладонь ко рту. Миша зажмурился и выдавил хриплым голосом:

– Мы не можем так сидеть вечно. Нужно искать безопасное место. Максим не отрывал взгляда от двора, где шевелились тени собак.

– А где оно? – спросила Соня, голос её дрожал.

Никто не ответил. За окнами был только мрак, наполненный смертью.

Утро принесло не облегчение, а новую пустоту. Солнце едва пробивалось сквозь серое небо. Они решились выйти.

Подъезд пах кровью и затхлой сыростью. На улице воздух был густым, пропитанным гнилью и гарью. Снег потемнел, испещрённый буро-красными пятнами. На тротуаре валялись сумки, обувь, игрушки – всё, что люди теряли в панике.

– Будто война, – прошептал Макс, оглядываясь.

Они шли медленно, стараясь ступать тихо. Каждый шаг по хрустящему стеклу и снегу отдавался громом в ушах.

Витрины магазинов были выбиты, внутри – пустые полки, вывороченные прилавки. На улицах стояли перевёрнутые машины, окна домов зияли пустыми проёмами. Иногда казалось, что кто-то смотрит из темноты, но стоило присмотреться – там не было никого.

У аптеки лежало несколько тел. Лица у них были изуродованы, глаза остекленели. Снег вокруг давно пропитался кровью и почернел. Соня отвернулась, зажав нос рукавом, но запах гнили и химии всё равно пробивался сквозь ткань.

Внутри аптеки царил хаос: полки опрокинуты, лекарства рассыпаны, осколки стекла скрипели под ногами. На полу валялась аптечная сумка с разорванными упаковками. Максиму и Соне удалось наскрести бинты, обезболивающее и несколько таблеток от жара.

– Хоть что-то, – выдохнула Соня и спрятала лекарства в рюкзак.

Они вышли обратно на улицу. Город встречал их мёртвой тишиной: ни шагов, ни голосов – лишь ветер гнал по асфальту обрывки газет и полиэтиленовые пакеты, заставляя их шуршать, будто кто-то шептал из темноты.

Когда они проходили мимо одного подъезда, Соня резко остановилась, схватив Максима за руку.

– Смотри…

За мутным, в пыли и трещинах стеклом стояла фигура. Сначала казалось, что это просто человек – высокий мужчина в тёмной одежде. Но чем дольше они смотрели, тем яснее становилось: что-то в нём было не так. Лицо бледное, словно вымытое от крови. Губы посинели. Тело раскачивалось взад-вперёд, как у сломанной куклы.

Потом он поднял голову. Глаза – мутные, лишённые блеска, будто затянутые серой плёнкой. Но они точно смотрели на ребят. Замерли на них, вцепились взглядом, от которого мороз пошёл по коже.

Соня тихо выдохнула:

– Господи…

Фигура продолжала смотреть ещё несколько долгих секунд, а потом вдруг медленно ожила. Спиной, не меняя темпа, ушла в глубину тёмного подъезда, растворяясь в мраке.

Максим почувствовал, как холодный пот выступает на лбу. Он не понимал, что страшнее: если бы этот… человек бросился на них – или то, что он просто ушёл, будто ждал чего-то.

– Быстрее, – прошептала Соня, крепче сжимая его руку.

Они почти побежали, стараясь не оглядываться, но ощущение взгляда в затылок преследовало их ещё долго.

Возле старой школы, полуразрушенной и закопчённой, они заметили мальчишку лет двенадцати. Он сидел прямо на холодных бетонных ступеньках, обняв колени, уткнувшись лицом в грязный рукав. Сначала они подумали, что он мёртв, но слабое движение плеч выдало в нём жизнь.

Возле старой школы они заметили мальчишку лет двенадцати. Он сидел на ступеньках, обняв колени, и казался совсем крошечным на фоне облупленных стен и выбитых окон. Его одежда была в грязи, рукава порваны, а на щеках – следы слёз, смешавшихся с пылью.

– Эй… ты один? – осторожно спросил Миша.

Мальчишка медленно поднял голову. Красные, опухшие от плача глаза смотрели на них пусто, как будто он не до конца понимал, где находится. Он чуть кивнул, но не произнёс ни слова.

– Пойдём с нами. Вместе безопаснее.Соня шагнула вперёд, опустилась рядом, пытаясь разглядеть его лицо.