Игорь Мирай – Жить, пока бьется твое сердце (страница 2)

Мысли о другом лезли в голову: впереди экзамены. Май. Дальше – десятый класс, ещё два года. Колледж? Не хотелось. Писатель? Хотелось до боли, но где взять время и деньги? Всё упиралось в суровую реальность.

– Эй, ты что, оглох? – уже громче повторил Федя.

– Да отстань от него, видишь, он думает! – хихикнула тёмноволосая Арина.

– Он всегда думает, – поддакнул один из шайки.

– Тихо, – поднял ладонь Федя, но ухмылка не сходила с его лица. – Ну так что, Макс?

«Придурки», – только одними губами произнёс Максим и, усевшись, скинул портфель под парту.

– Здравствуйте! – в класс вошла молодая учительница. Невысокая, лет двадцати пяти, в очках и со стопкой тетрадок для проверочных в руках.

Кто-то лениво поднялся, кто-то остался сидеть.

– Встали, я сказала! – голос прозвучал неожиданно твёрдо. Несколько человек нехотя поднялись, а в задних рядах раздался смех.

Максим отвёл взгляд к окну. Весеннее солнце мягко заливало класс, тонкие ветви берёз покачивались от ветра, отбрасывая тонкие тени на снег. Лёгкие облака медленно таяли в голубом небе, похожие на сладкую вату. На крышах звонко перекликались птицы, будто обсуждали свои важные дела, а внизу огромная стая ворон копошилась в мусорных баках, распугивая редких прохожих. Те, недовольно махнув рукой, ускоряли шаг, стараясь поскорее миновать это чёрное шумное пятно.

Прозвенел долгожданный звонок с последнего урока. Шум в классе взметнулся сразу – бились быстро задвигающие за парты стулья, тетрадки и учебники летели в рюкзаки, кто-то уже наперегонки рванул к двери. Максим собрался не отставать: быстро закинул тетрадки в портфель, застегнул молнию и шагнул к выходу.

Но прямо в проёме его остановила чья-то тень. Перед ним встал один из ребят из шайки Кабанова, перегородив проход широкой ухмылкой.

– Хочешь о чём-нибудь поговорить? – послышался знакомый голос позади.

Максим обернулся – к нему неспешно подходил сам Федя. Лицо побитое, под глазом синева фингала, но улыбка самодовольная. А за его плечом уже маячила вся компания, словно стена.

В классе стало тихо. Ученики, собравшись в полукруг, наблюдали за ними, не вмешиваясь.

– Нет. Я не хочу с тобой ничего обсуждать, – холодно сказал Макс, развернувшись к Феде лицом.

– Точно? – хулиган положил тяжёлую ладонь ему на плечо. Улыбка при этом не дрогнула.

– Разрешите, – раздался строгий голос учителя. Молодой педагог попытался протиснуться сквозь толпу. Ребята нехотя расступились, и он быстро скрылась в глубине коридора, оставив их одних.

Максим выпрямился, готовый к чему угодно.

– Это из-за того, что я не помог тебе на уроке?

Федя коротко хохотнул и повёл свою шайку в коридор. Максиму ничего не оставалось, как идти рядом, к гардеробу.

– Не-е-ет, – протянул Кабанов, будто смакуя каждое слово. – Я просто хотел тебя предупредить. Есть люди, Макс, которым лучше не мешать. Можно терпеть, молчать… но у любого терпения есть конец. И тогда приходит час расплаты.

Они остановились посреди коридора. Толпа вокруг постепенно редела, все расходились по домам.

– И что теперь? – нахмурившись, спросил Максим.

Фёдор чуть наклонил голову, посмотрел на него с хитрой усмешкой.

– Теперь ты должен помнить: у всего есть цена.

Макс уже собирался что-то сказать в ответ, но в этот момент раздался повторный звонок – конец учебного дня. Шум, смех, хлопки дверей – коридор ожил, и поток учеников хлынул к выходу.

– Подумай в следующий раз, прежде чем отказывать, – бросил Федя, хлопнув его по плечу и уходя со своей шайкой.

Максим поморщился от неприятной тяжести этого удара, но промолчал. В груди расползалось чувство досады, смешанное с тревогой. Что-то подсказывало: эта история только начинается.

Вечером они собрались у Миши. Его квартира встретила их теплом и уютным светом настольной лампы. В прихожей валялись кроссовки и куртки вперемешку, словно сам дом готовился к шумной компании. На кухонном столе уже ждал импровизированный «праздник»: пара коробок с пиццей источала аппетитный запах сыра и специй, рядом стояли пластиковые стаканы, бутылка дешёвого вина и несколько банок лимонада. Между ними лежал пакет с чипсами и пара шоколадок – всё, что можно было наскрести в ближайшем круглосуточном ларьке.

Из открытого ноутбука тихо играла музыка – знакомые всем хиты, которые сразу создавали атмосферу подростковой свободы. На подоконнике догорала ароматическая свеча, смешивая свой сладковатый запах с ароматом еды. В комнате чувствовалось предвкушение: они знали, что этот вечер будет особенным, неважно – весёлым или странным, главное, что они были вместе.

– За жизнь! – Миша первым поднял стакан.

– За школу! – хохотнул Иван, отхлебнув почти половину.

– За весну, – тихо сказала Соня. Она чокнулась с ребятами, но её стакан так и остался полупустым – вино она почти не трогала.

Вечер пролетел незаметно, словно несколько часов сжались в один миг. Комната гудела от смеха и перебиваемых голосов: кто-то спорил о предстоящих экзаменах, кто-то делился нелепыми историями из школы, а Миша, поднимая пластиковый стакан, пытался громко произнести тост, но каждый раз его слова тонули в общем шуме. Иван, раскрасневшийся после пары глотков дешёвого вина, то вскакивал, изображая «великого актёра», то валился обратно на диван, театрально хватаясь за сердце. Миша подыгрывал другу, хлопал его по плечу и заливался смехом так, что у него слёзы выступали на глазах.

Соня сидела чуть в стороне – на краю кресла, обняв колени, и тихо улыбалась. Она почти не участвовала в разговорах, но слушала внимательно, и иногда, когда ребята особенно раздувались от своей же шутки, её смех был негромким, но таким искренним, что все остальные на мгновение сбавляли тон, словно этот смех был чем-то чище и важнее.

Максим несколько раз ловил её взгляд. Он был спокойным, задумчивым, и казалось, что Соня смотрит не просто на него, а глубже – будто видела то, чего другие не замечали. В этот момент шумная квартира с её пиццей, чипсами и пластмассовыми стаканами растворялась для него, оставляя только это тихое, особенное ощущение.

Когда за окнами уже сгущалась ночь, огни города отражались в стекле, а музыка стала едва слышной, компания нехотя начала собираться. Куртки, сумки, звонкие прощания – всё это перемешалось в суете выхода. В подъезде пахло сыростью, старыми газетами и чьим-то ужином – тушёной капустой или жареным луком. Лампочка над дверью мигала, отбрасывая неровные тени на стены. И в этой обыденной обстановке вечер, полный смеха и беззаботности, вдруг показался почти нереальным, словно маленький островок жизни, который скоро уйдёт в прошлое.

– Ладно, я домой, – первым сказал Иван, натягивая куртку. – Мать и так убьёт, если узнает, что пил.

– Я тоже пойду, – кивнул Миша, устало зевая. – Спасибо, что пришли. Завтра увидимся.

Они быстро разошлись в разные стороны. На улице остались только Максим и Софья.

– Не холодно? – спросил он, оглядывая её худи и надетую поверх на распашку тонкую куртку.

– Нормально, – Соня улыбнулась и поправила выбившуюся прядь волос.

Они шли медленно, будто не спеша возвращаться домой, и город вокруг казался каким-то особенным – знакомым и чужим одновременно. Дорога тянулась меж одинаковых серых многоэтажек, их окна уходили в темноту, словно бесконечные прямоугольные шахты. Фонари тускло мерцали оранжевым светом, отбрасывая длинные рваные тени на заснеженный асфальт. Снег хрустел под ногами, и этот звук казался громче обычного в почти безмолвных улицах.

В некоторых окнах ещё теплился свет: там мелькали силуэты людей – кто-то накрывал ужин, кто-то сидел перед телевизором, слышался детский смех и гул голосов. Из открытой форточки вырвался слабый поток музыки – какой-то старый хит, едва слышимый и немного искажённый. В соседнем дворе залаяла собака, её лай отозвался эхом и вскоре стих.

На перекрёстке мимо проехал автобус, фары выхватили из темноты заснеженные бордюры и обледеневшие витрины ларьков. Его мотор глухо рычал, а за ним потянулся шлейф тёплого воздуха и тяжёлый запах выхлопов, быстро растворившийся в морозной ночи. Где-то неподалёку хлопнула подъездная дверь, кто-то торопливо прошёл в сторону двора, и снова повисла тишина, почти плотная, сдавливающая.

Максим шёл рядом с Соней, но ловил себя на том, что его взгляд всё время скользит к ней. Её лицо светилось мягким румянцем от мороза, а в тусклом свете фонарей глаза – глубокие, голубые – будто сами излучали свет, живой и чистый. Она поправляла шарф, то опускала взгляд, то снова поднимала, и каждый её жест казался Максиму медленным, почти завораживающим. Мир вокруг, с его пустыми улицами и бесконечными тенями, будто растворялся, оставляя только их двоих на этой дороге.

– Ты всегда такая тихая? – вдруг спросил он.

– Угу, – кивнула она. – Просто не люблю много говорить. Слушать интереснее.

Макс улыбнулся и хотел что-то добавить, но в этот момент издалека донёсся резкий гул сирены. Он резко замер, вслушиваясь.

– Что это? – нахмурился он.

Софья тоже остановилась.

– Не знаю… может, авария? Или тревога какая-то?

Они двинулись дальше. В ночном воздухе слышался лёгкий гул города: где-то брякнула железная дверь, кто-то громко спорил во дворе, хрустел снег под шагами. Но за этим привычным шумом ощущалось что-то другое – напряжение, будто весь город замер в ожидании.