Игорь Мирай – Таверна между мирами (страница 4)
– Это… невозможно, – прошептал он.
За столами воцарилась странная тишина. Каждый был занят своим блюдом, но каждый понимал: они все столкнулись с чудом.
Рыцарь первым нарушил молчание:
– Я шёл в поход и потерял отряд. Мы сражались с тварями в горах. И вдруг… открыл дверь в скале. А за ней – это место.
– Я был на орбитальной станции, – отозвался киборг. Его голос звучал металлически, но в нём сквозило недоумение. – Я выполнял рутинный ремонт шлюзов. Потом – вспышка света. Сбой навигации. Я сделал шаг… и оказался здесь.
Ведьма склонилась над своей миской, её волосы заслонили лицо. Но слова прозвучали чётко:
– Я варила отвар, чтобы прогнать голод. Шёпоты болот обещали силу, если я пройду тропу. И тропа вывела меня сюда.
Все трое обернулись к Мирнису.
Он долго молчал, пальцы его сжимали ложку. И только потом он тихо сказал:
– Я шёл по пустыне. Долго. Слишком долго. Думал, что умру. И вдруг – дверь.
Слова повисли в воздухе. Казалось, таверна сама слушала их признания, впитывала их в стены. Пламя в очаге треснуло громче обычного, будто откликнулось.
И Мирнис впервые подумал:
Мирнис чуть отодвинул тарелку и откинулся на спинку кресла. Огонь плясал перед ним, но теперь его пламя казалось не просто светом и теплом. Оно будто слушало, глядело.
Рыцарь вытер жирные пальцы о рукав кольчуги и оглядел остальных. Его голос был низким, гулким, словно колокольный звон:
– Знаете, я видел немало чертовщины. В подземельях, где мрак дышит из каждого камня, и на стенах крепостей, когда враг колдовал огнём. Но никогда не встречал места, где сама стена подстраивается под мои глаза.
Он провёл ладонью по резной колонне у стола – для него это был камень, покрытый гербами, выцветшими от времени. Но Мирнис видел лишь гладкое дерево, тёплое, словно отполированное сотнями рук.
– Для тебя это камень? – тихо спросил он.
– Камень и гербы. Символы моих предков, – рыцарь нахмурился. – А ты видишь дерево.
Киборг, не отрывая взгляда от своей мерцающей массы, произнёс сухо:
– Для меня это панели. Металл и голографическая сетка. Зал оформлен как командный центр. Ведьма тихо засмеялась, её смех прозвучал странно – словно колыхнулась трава на болоте.
– А для меня это пещера. Широкая, сырая, с мхом по стенам. Но очаг всё тот же.
Они замолчали. Каждое слово осаждало в них понимание, что зал – не один, а тысяча. И каждый сидит в своём, хотя разделяют один и тот же стол.
Мирнис провёл рукой по подлокотнику кресла. Для него это был дуб, тёплый, деревенский, знакомый до дрожи. Но что, если для другого это вовсе не дерево?
– Таверна живая, – тихо сказал он, и сам испугался собственных слов. Они прозвучали слишком естественно, словно подсказаны кем-то изнутри.
Рыцарь прищурился.
– Если это живое место, значит, у него есть хозяин. Мы видели его – старик за стойкой. Но он ли управляет этой силой?
Киборг коротко мигнул глазами-экранами.
– Хозяин лишь посредник. Система слишком сложна, чтобы быть делом рук одного. Я чувствую энергию в стенах. Она не линейна. Это сеть. Сеть, которая тянется дальше, чем я могу просканировать.
– Сеть, или корни, – добавила ведьма, проводя пальцем по краю своей миски. – Живое древо всегда знает, что нужно тем, кто прикасается к нему. Оно даёт силу, но и пьёт в ответ.
Мирнис слушал и чувствовал, как в груди сжимается что-то холодное. Потому что пока они рассуждали, он вновь взглянул на свою тарелку. Там оставался кусочек картофелины. И вдруг ему показалось, что она смотрит на него. Как будто ждёт.
Ешь. Ешь – и Таверна узнает тебя лучше.
– Может, она не только кормит нас. Может, она пробует нас.Он отодвинул тарелку.
И в этот миг пламя в очаге вспыхнуло ярче, чем прежде, осветив лица гостей. На краткое мгновение Мирнис был уверен: огонь улыбнулся.
Глава 4. Киборг и паладин
Дверь таверны скрипнула – звук этот был тягучим, будто древесина сама нехотя впустила нового гостя. Все головы в зале повернулись, и Мирнис тоже поднял взгляд от огня.
На пороге стоял человек, в чьём облике не было ничего случайного. Высокий, статный, с могучими плечами, закованными в доспехи, которые сияли не ярко, но тяжело – словно носили на себе свет утра, ещё не успевшего разгореться. Его шаг был уверенным, и каждый удар сапога по полу отдавался гулом, будто зал был храмом, а не таверной.
Шлем он держал под мышкой. Лицо суровое, обветренное, но глаза – ясные и прямые, полные внутреннего огня. У пояса – щит с выцветшим солнцем на эмали, на спине – длинный меч, к которому рука его, казалось, могла привычно скользнуть в любой миг.
Хозяин таверны поднял глаза из-за стойки, и в его взгляде не было ни удивления, ни приветствия – только спокойное знание.
– Добро пожаловать, путник, – сказал он.
– Если этот дом примет меня, я приму его хлеб и чашу, – голос паладина был низким, как раскат колокола.
Словно в ответ на его слова, вино само появилось в его руке – густое, рубиновое, и дымящееся жаркое с кабаниной, пахнущее специями, возникло на ближайшем столе. Паладин уселся за тот же длинный стол, где уже расположились киборг и рыцарь.
Мирнис заметил, что рыцарь, сидевший напротив киборга, лишь ухмыльнулся, подперев подбородок рукой. Он выглядел расслабленным, откинувшись на спинку массивного стула, словно ждал забавного зрелища. Его глаза блестели – может быть, от вина, а может, от предчувствия конфликта.
Киборг не поднял головы сразу. Его руки, металлические, с суставами, скрипящими при движении, перемешивали вязкую серую массу в миске. Голографическая подсветка пробегала по его коже, и казалось, что сам свет в таверне неохотно касался его.
Паладин же, сев, принялся за еду молча, но недолго. Он взглянул на соседа и замер. Словно только что заметил рядом не собеседника, а нечто чуждое.
– Странный ты, – сказал он наконец, поставив кубок на стол так, что дерево гулко откликнулось. – В тебе нет дыхания, ни искры света. Лишь холод и сталь. Что ты за тварь, что смеет сидеть рядом с людьми?
Рыцарь усмехнулся, не вмешиваясь. Он лишь покачал головой и пробормотал, скорее для себя:
– Началось…
Киборг повернул к нему лицо, в котором не было ни тени эмоций. Его голос звучал металлически ровно, но в этой ровности слышалось презрение.
– Я человек больше, чем ты, паладин. Мои кости заменены прочнее стали, моё сердце работает точнее любого твоего органа. Я стер свои ошибки, свою слабость. Ты же – всего лишь старый кодекс в живой оболочке. Паладин сжал рукоять кубка так, что костяшки побелели.
– Честь и вера – вот что делает человека человеком. Без них он скотина… или машина. Киборг чуть наклонился вперёд.
– Честь – программа. Вера – самообман. Они нужны слабым, чтобы терпеть свою ничтожность. В будущем от этого мусора избавляются.
Рыцарь рассмеялся в голос, откинувшись ещё дальше. Его смех был звонким, но в нём слышался азарт зрителя на турнире:
– Спор века! Свет и железо. Ну, посмотрим, кто кого.
Паладин резко поставил миску с мясом на стол, и нож, лежавший рядом, подпрыгнул. Его рука уже тянулась к мечу.
– Тогда твоё будущее – тьма.
Киборг спокойно выпрямился, и его правая рука разом раскрылась, превращаясь в тонкий клинок, вытянувшийся из предплечья.
Воздух в зале сгустился. Мирнис почувствовал, что даже огонь в очаге стал тише, словно замер в ожидании.
Они встали. Два мира, два пути. И между ними – тишина, натянутая, как струна.
Мирнис сжал подлокотники кресла. Его дыхание сбилось, и он впервые ощутил: здесь, в этом зале, есть границы, которые нельзя переходить. И всё же они были пересечены.
Острие клинка, выдвинувшегося из руки киборга, отразило отблеск огня. Меч паладина наполовину выскользнул из ножен. Между ними тянулось напряжение, готовое вспыхнуть в ярость – и тогда стены зала залились бы кровью.
Но этого не случилось.
В одно мгновение воздух изменился. Не звук, не свет – именно воздух. Мирнис ощутил, как вдохнуть стало труднее, словно в таверну ворвалась сама вечность. Сначала дрогнул пол. Под ногами пробежал холод, мгновенно прогнавший тепло очага. В считанные секунды дубовые доски покрылись инеем, белёсым и острым, как иглы.
Стены застонали. Казалось, сама древесина пыталась сдвинуться, сомкнуться, придавить спорщиков, чтобы не дать их гневу разлиться дальше. Столы и лавки скрипнули, словно живые, а огонь в камине не вспыхнул, а наоборот – сжался, превратился в маленькое, злобное пламя, едва удерживающееся среди тьмы.
Оружие изменилось первым.