Игорь Минутко – Три жизни: Кибальчич (страница 8)

"Сегодня, 1 марта, 1 час 45 минут пополудни при возвращении государя императора с развода, на набережной Екатерининского канала, у сада Михайловского дворца, совершено было покушение на священную жизнь его величества посредством брошенных двух снарядов. Первый из них повредил экипаж его величества. Разрыв второго нанес тяжелые раны государю. По возвращении в Зимний дворец его величество сподобился приобщиться святых тайн и затем в бозе почил в 3 часа 35 минут пополудни. Один злодей схвачен".

ОТ ИСПОЛНИТЕЛЬНОГО КОМИТЕТА:

"…Первого марта 1881 года, согласно постановлению Исполнительного комитета от 25 августа 1879 года, приведена в исполнение казнь Александра Второго. Два года усилий и тяжелых жертв увенчались успехом. Отныне вся Россия может убедиться, что настойчивое и упорное ведение борьбы способно сломать даже вековой деспотизм Романовых. Обращаемся к вновь воцарившему Александру Третьему с напоминанием, что историческая справедливость существует и для него, как для всех. Россия, истомленная голодом, измученная самоуправством администрации, постоянно теряющая силы сынов своих на виселицах, на каторге, в ссылке, в томительном бездействии, вынужденном существующим режимом, — Россия не может жить так далее. Напоминаем Александру Третьему, что всякий насилователь воли народа есть народный враг и тиран. Смерть Александра Второго показала, какого возмездия он достоин".

2 марта 1881 года. Летучая типография "Народной воли".

"Итак, все кончено, — думала Софья Перовская, садясь в извозчичьи сани возле Аничкова моста, — все, все кончено…"

— Куда, барыня? — спросил извозчик, толстый, с красным обветренным лицом, которому седая борода придавала что-то иконописное.

— В Коломну, — сказала она.

— Эка даль, — засуетился извозчик, укутывая ей ноги овчинным тулупом. Было холодно, промозгло, лепил мокрый снег, косой серо-белой лавиной наполняя Невский. — Считай, край города. На шкалик бы прибавить, барыня.

— Прибавлю, — сказала Перовская, устроившись в санях. Путь предстоял действительно дальний: на окраине Петербурга, в Коломне, была давно снята квартира, строго законспирированная, на крайний случай. Сегодня в ней соберутся уцелевшие члены Исполнительного комитета.

"По существу, мы разгромлены, — думала она, закрываясь воротником от снега. — И то, что приговор приведен в исполнение, — чудо".

В январе и феврале, в самый разгар подготовки покушения на Малой Садовой, на партию "Народная воля" обрушились провалы и аресты — один за другим, и в них не было логики: испытанные, умелые конспираторы попадались, казалось, случайно: Александр Михайлов был взят в фотографии, Фриденсон — на улице. А Андрей Желябов — ее Андрей! — попался в засаду на квартире "Милорда", Миши Тригони, который совсем недавно, вернувшись из-за границы, поселился на Невском, в меблированных комнатах госпожи Мессюро.

Сани уже свернули на набережную Невы, на противоположном берегу в серое низкое небо вонзился шпиль Петропавловской крепости; сани покачивало на ухабах, и Софье Перовской казалось, что золоченый шпиль тоже покачивается.

"Может быть, Андрей там? — думала она. — Где его содержат? Родной, любимый… — Слезы подступили к горлу. — Ты бы похвалил меня, правда? Я все сделала как ты. Вчера я заменила тебя. Только, если бы не удалось… Я бы не смогла с кинжалом…"

Она вспомнила Желябова за два дня до его ареста. Тогда, на заседании Исполнительного комитета, он изложил окончательный план покушения на Малой Садовой. Андрей стоял у стола, весь напряженный, непримиримый, он был полон энергии и нетерпения, и Перовская на расстоянии нескольких шагов ощущала и эту жгучую энергию, и нетерпение. "Каким ты был прекрасным тогда!" — подумала она сейчас, глядя в широкую, неподвижную спину извозчика.

— …Подкоп на Малой Садовой готов, — говорил Андрей Желябов, — остается заложить мину. Мина Кибальчичем сделана, и она не откажет. Так что если царь поедет в манеж на развод войск по Малой Садовой, его экипаж будет взорван. Однако мы должны допустись неудачу… — Голос Желябова звенел от сдерживаемого волнения. — Они у нас были. Тогда четверо метальщиков, расставленных на всех четырех концах улицы, подбегут к карете… И тот, кто окажется возле нее первым, бросит бомбу… Метательные снаряды Коли безотказны. И все-таки… — Софья Перовская увидела, как сжались кулаки Андрея. — Если и при этом самодержец останется жив, тогда я вскочу в экипаж и кинжалом довершу приговор.

"Нет, твой кинжал не понадобился, Андрей. И погиб Котик, Игнатий Гриневицкий, он взорвал себя вместе с царем. А Коля Рысаков арестован, он первый неудачно бросил бомбу".

Софья Перовская испытала острую тревогу. Рысаков в руках властей… Вчера утром, за несколько часов до покушения, из всех метальщиков больше других нервничал Николай Рысаков; быстро ходил по комнате, вытирал рукавом вспотевшее лицо, обжигаясь, пил чай, жадно жевал бутерброды, и видно было: вкуса не чувствует.

И, подумав о Рысакове, Перовская вспомнила короткий разговор с Андреем сразу после ареста Александра Михайлова. Они сидели на скамейке в Летнем саду.

— Провалы, аресты неизбежны, — бесстрастно говорил Желябов. — Таково наше дело. Но в организации есть человек, которого мы должны сохранить во что бы то ни стало, любой ценой…

— Кибальчич? — перебила Перовская.

— Да. Совсем недавно Саша Михайлов… Господи! Как он нелепо попался! Так вот, Саша сказал: "Как только динамита и бомб будет сделано впрок и ученики Николая освоят их изготовление, Кибальчича необходимо отправить за границу".

— Да он никогда не согласится! — воскликнула Перовская.

— Это будет приказ партии, — голос Андрея Желябова звучал жестко. — Ты знаешь, что сказал мне Саша еще? Он буквально сказал: "Кибальчич — гений. Гений науки. Он принадлежит не только России, но и всему человечеству".

Андрей тогда не договорил: на аллее появились двое полицейских.

— Я тебя обниму, — тихо сказал Желябов, — а ты наклонись ко мне. — Он улыбнулся. — Пошепчи что-нибудь ласковое…

"…Как ты сейчас нужен нам всем!" — думала Софья Перовская, оглянувшись назад. Шпиль Петропавловской крепости все еще маячил в клубящейся белой мгле.

Перовская все смотрела на Петропавловскую крепость, стараясь представить Андрея в камере царского застенка.

Но Желябова не было в Петропавловской крепости — он содержался в Доме предварительного заключения.

Именно в это время, пока Софья Перовская ехала в Коломну, на окраину Петербурга, в следственной комнате печально знаменитой цитадели происходил разговор, повлиявший на дальнейший ход русской истории.

Николай Рысаков, худой, напряженный, со взмокшими светлыми волосами на лбу, прямо сидел на табуретке у казенного голого стола и все время, не замечая этого, сильно потирал руки.

Товарищ прокурора Санкт-Петербургской судебной палаты, а проще — следователь Александр Федорович Добржинский — он был в штатском, — неторопливо прохаживался по комнате, иногда останавливался перед Рысаковым, и тот замирал, переставал потирать руки. От Добржинского веяло дорогим одеколоном, здоровьем, уверенностью в завтрашнем дне.

По бокам двери замерли двое полицейских; в углу за конторкой сидел писарь, молодой розовощекий человек, на его круглом лице испуг ("Цареубийцу лицезрю!") перемешался с крайним любопытством.

— Рысаков, Рысаков! — сокрушенно, можно сказать отечески, распекал Добржинский, стоя перед табуретом, на котором нахохлившейся птицей сидел арестант. — Только жизнь началась! Девятнадцать лет! Вместо того чтобы служить отечеству — с бомбой на государя императора, на царя-освободителя. — И вдруг, наклонившись к Рысакову, гаркнул: — Будете говорить или нет? — Писарь уронил стило на лист бумаги и тут же ухватил его. — Отвечать!

Рысаков странно дернулся и прошептал:

— Не желаю…

— Он не желает! — Следователь Добржинский опять закружил по комнате. — А в петлю, милостивый государь, желаете? На эшафот? Ваши главари поумнее: таких щенков, как вы, на смерть посылают, а сами… — Он схватил со стола лист бумаги и поднес его к лицу Николая Рысакова. — Зрение как? Хорошее? Читайте подпись!

— Желябов… — Рысаков даже привстал, — Он… арестован?

— Да-с! — закричал следователь. — Арестован! И во всем сознался. Вас первым назвал! Он-то о себе позаботился. Рысаков, повторяю: чистосердечное признание…

— И меня не повесят? — перебил арестант.

— Конечно, нет! — Добржинский умело сдержал обуявшие его возбуждение и предчувствие победы. — Разумеется, полной свободы я вам не обещаю… Кроме того, Рысаков! Ваше признание облегчит участь и остальных… Ведь все равно мы их выловим. Вы им только поможете! Сейчас, когда они на свободе, от злобы, отчаяния натворят еще больших преступлений. Повторяю: вы им только поможете!

— Честное благородное? — Рысаков поднял голову, и следователь увидел его глаза. В них было одно — животный страх.

И Добржинский заорал с наслаждением:

— Мы с вами не на студенческой вечеринке! Отвечать! Кого еще вы знаете из Исполнительного комитета, кроме Желябова?

— Софью Перовскую…

— Еще! — следователь метнул взгляд на писаря. Перо судорожно скрипело по бумаге. — Еще фамилии!

— Фигнер Вера… Николай Саблин…

Лицо писаря пылало: он проникся величием исторического момента, в котором соучаствовал…