Игорь Минутко – Три жизни: Кибальчич (страница 7)
Между тем молодой человек, которого в редакции журнала знали как Самойлова, неторопливо шел, помахивая тросточкой, по улице, залитой солнцем, и встречавшиеся барышни оглядывались на него. Действительно, статья, цитируемая Жуковским, не интересовала его теперь, потому что это он написал ее. Настоящее имя молодого человека было Николай Иванович Кибальчич.
…В 1861 году — знаменательная веха отечественной истории! — Герцен, обращаясь к студенчеству своей покинутой родины, писал: «… с Дона и Урала, с Волги и Днепра растет стон, поднимается рокот — это начальный рев морской волны, которая закипает, чреватая бурями, после страшного утомительного штиля. В народ! К народу! — вот ваше место…»
Штиль тяжкой русской жизни был взорван реформами шестидесятых годов и основной из них — реформой 1861 года, отменившей постыдное крепостное право, по существу, рабство, остававшееся в Европе девятнадцатого века только в империи Романовых.
Реформы были проведены «сверху», и с того времени царя Александра Второго придворные летописцы стали называть «царем-освободителем». Таковым внедрялся он в народное сознание, вошел в мировую историю.
Между тем отмена крепостного права и другие реформы были проведены Александром Вторым и его окружением под натиском центробежных исторических сил: Россия не могла миновать стадии капиталистического развития.
Во второй половине девятнадцатого века Россия вопреки — а совсем не благодаря державной политике Александра Второго — в экономическом и духовном плане (может быть, прежде всего в духовном) выходила в число ведущих стран мира. Но с какими издержками и потерями! Как мучительно трудно!
Бедственное положение крестьян, обманутых после «освобождения», породило, по определению В. И. Ленина, второй период в революционном движении России (после дворянского, декабристского) — разночинный, или буржуазно-демократический, с 1861 года и по 1895-й, когда на исторической арене в полный голос заявляет о себе пролетариат.
Еще в сороковых годах прошлого века Александр Герцен выступил с теорией «русского социализма», основой которого после свержения царизма должна была стать крестьянская община. Эту же теорию развивал Н. Г. Чернышевский со своими соратниками; Николай Гаврилович был более последовательным демократом: призыв к крестьянской революции — вот суть его учения, недаром В. И. Ленин говорил, что от сочинений Чернышевского «веет духом классовой борьбы».
Призыв идеологов крестьянского социализма нашел горячий отклик прежде всего в молодежной среде, в студенчестве…
Четвертого апреля 1866 года Дмитрий Каракозов, член террористической группы Ишутина (идея индивидуального террора уже тогда пустила корни в революционной молодежной среде), решает самостоятельно, без ведома организации, убить Александра Второго. Он встречает царя у ворот Летнего сада, стреляет из револьвера, но промахивается. Дмитрий Каракозов на дознании был подвергнут пыткам, но никого из своих товарищей не выдал, от убеждений не отказался. Повешен в Петербурге на Смоленском поле…
В 1869 году в Петербурге группой студентов Медико-хирургической академии создается кружок, который с лета 1871 года после объединения с женским кружком сестер Корниловых и Софьи Перовской стал называться «Большим обществом пропаганды», или кружком чайковцев — по имени студента Петербургского университета, активного члена новой организации, Николая Чайковского. В это время Николай Кибальчич в Петербурге, студент: с августа 1871 года он занимается в Институте инженеров путей сообщения, с сентября 1873 года — слушатель Медико-хирургической академии.
Вначале чайковцы изучают современные социалистические теории, издают за границей произведения Чернышевского, Добролюбова, Лаврова, труд Карла Маркса «Гражданская война во Франции» (О Парижской коммуне), ведут активную пропаганду среди городских рабочих и студентов. К концу 1873 года в среде чайковцев возникает идея массового похода пропагандистов в народ, которая весной следующего года определяется окончательно.
«Хождение в народ»… Вот уж, воистину, феномен русской истории и одновременно проявление русского национального характера, «русской совести» нашей интеллигенции, выпестованной двумя веками мучительной отечественной истории. Не забудем, что этот, теперь ставший интернациональным, термин появился в России: он был введен в литературу шестидесятых годов писателем Петром Дмитриевичем Боборыкиным, притом в понятие «интеллигенция», «интеллигент» вкладывался не только социальный, но и нравственный смысл.
В народ! Нести знания, передовые идеи, пробудить к активной свободной жизни убогих и сирых, задавленных нуждой и невежеством. Сначала сотни, а потом тысячи молодых людей откликнулись на этот призыв: интеллигенты-разночинцы, дети сельских священников, городских мещан и чиновников, выходцы из дворянских семей, студенты, гимназисты старших классов.
Один из участников этого доселе неизвестного мировой истории похода, С. М. Степняк-Кравчинский, писал: «Ничего подобного не было ни раньше, ни после. Казалось, тут действовало скорей какое-то откровение, чем пропаганда… Точно какой-то могучий клик, исходивший неизвестно откуда, пронесся по стране, призывая всех, в ком была живая душа, на великое дело спасения родины и человечества. И все, в ком была живая душа, отзывались на этот клик, исполненные тоски и негодования на свою прошлую жизнь, и, оставляя родной кров, богатства, почести, семью, отдавались движению с тем восторженным энтузиазмом, с той горячей верой которая не знает препятствий, не меряет жертв и для которой страдания и гибель являются самым могучим непреодолимым стимулом к деятельности…»
Свыше тридцати губерний Российской империи было охвачено невиданным походом: Поволжье, Дон, Днепр. Шли как на битву, как на правый бой — из Петербурга и Москвы, из Киева и Одессы…
Растерявшееся было правительство скоро опомнилось: тем же летом 1874 года начались повальные аресты народников, и к зиме в тюрьмах его величества Александра Второго оказалось около тысячи юношей и девушек, обуреваемых лишь одной пламенной страстью: прийти на помощь страждущему народу. Да, самодержавие не знало других методов борьбы с оппозицией, кроме одного — карать! И в этом был исторический приговор самодержавной России, ее государственная мысль не доросла до понимания того, что любая оппозиция, каждый отдельно критически мыслящий человек — благо для отечества; не репрессии, а поиски сближения, дискуссия, разумный компромисс — вот поступательный путь вперед без крови и насилия. У верхов русской пирамиды была одна управа на нигилистов — то, что Салтыков-Щедрин определил двумя словами: «ташшить и не пущать».
…На летние каникулы 1874 года Николай Кибальчич уехал в Черниговскую губернию, на родину, и в ту пору активного участия в «хождении в народ» еще не принимал: очевидно, шел процесс осмысления нового движения и своего участия в нем. И решение пришло. Следующие летние каникулы, в 1875 году, Кибальчич проводил в небольшом имении своего старшего брата Степана, сельского врача, в местечке Жорницы Киевского губернии. Вернувшись в Петербург, он, естественно, не знал, что священником Олторжевским из того же села Жорницы в Чернигов, а потом в Киев были посланы доносы, в которых говорилось, что «студент господин Кибальчич пропагандирует среди селян противоправительственные идеи и распространяет недозволенную поганую книжицу „Сказку о четырех братьях и их приключениях“. Началось местное расследование. Кибальчича к нему ни привлекали. Наконец факты были установлены, и дело отправлено в северную столицу.
Семнадцатого октября Александру Второму в Ливадии (царь в то время находился в Крыму) был вручен доклад шефа жандармов Мезенцева. В нем говорилось.
„Начальник Киевского губернского жандармского управления получил сведения, что студент Медико-хирургической академии Николай Иванов Кибальчич, приезжавший летом прошлого года на каникулярное время в Жорницы Липовецкого уезда, распространял между тамошними крестьянами возмутительные сочинения.
Вследствие сего по требованию генерал-майора Павлова 11 текущего октября произведен был у Кибальчича в С.-Петербурге обыск, причем найдено: 1) газета „Вперед“[1], № 1, 4, 5, — всего 719 экземпляров; 2) брошюра „В память столетия пугачевщины“ — 89 экземпляров; 3) „Программа работников“ Лассаля — 12 экземпляров; 4) „Сказка о копейке“ — 3 экземпляра; 5) „Письма без адреса“ Чернышевского — 7 экземпляров и по одному экземпляру: „Сборник новых песен и стихов“, „Сказка о четырех братьях“, „История одного французского крестьянина“, „По поводу самарского голода“, записка министра юстиции графа Палена, карточка Пугачева… три письма без подписей, рукопись, озаглавленная „Нечто о граде, продавшемся антихристу“, 9 свидетельств купеческих С.-Петербургской мещанской управы на имя разных лиц.
Кибальчич арестован, и дознание продолжается“.
Так состоялось знакомство русского самодержца с Николаем Ивановичем Кибальчичем — заочно.
Что испытывал Александр Второй, читая доклад Мезенцева?
Были ли у него какие-нибудь предчувствия?..
Глава вторая
ПЕРВОЕ МАРТА 1881 ГОДА