Игорь Минутко – Три жизни: Кибальчич (страница 9)

— Еще! Еще!

— Больше не знаю! Не помню…

— Как имя второго, с бомбой?

— Его называли Михаилом Михайловичем. И еще — Котиком.

— Сколько вас было с бомбами? Кто еще? Быстрее!

— Еще двое… Один Михайлов… Тимофей…

— Откуда взяли бомбы? Кто их делал?

— Кто делал, не знаю… Наверное, техник.

— Кто такой "техник"? — Добржинский навис над арестантом.

— Фамилии не знаю… Все его называли техником…

— Можете описать внешность?

— Да… Такой… С французской бородкой…

— Хорошо! — быстро, лихорадочно перебил следователь. — Где "техник" объяснял устройство снарядов? Ведь он объяснял? — Рысаков кивнул. — Адрес!

— Тележная, дом пять… Номер квартиры не помню…

— Молодцом, Рысаков! Еще один вопрос, и вы пойдете обедать. На улице, в толпе, вы бы узнали "техника"?

— Да…

…Квартира была снята в старом двухэтажном доме с мезонином. Хозяйка, полуглухая придурковатая старуха, от которой постоянно попахивало домашними ликерами, на квартирантов не могла нарадоваться: тихие, обходительные, платят аккуратно, бывают редко, а если гости наедут — все чинно, благородно, никакого шума, пьют чай, беседуют. Вот только просят беседам не мешать, не лезть то есть с вопросами-расспросами, так это пожалуйста, Пелагея Ивановна Вихорская — женщина воспитанная, молодые дела понимает.

Пелагея Ивановна и открыла дверь Софье Перовской:

— Ждут, ждут, — сказала она радостно, дыша вишневым ликером. — Сказали, барышня миленькая приедут. И впрямь миленькая, ишь личико с мороза распылалось! Дай вам бог женишка славного.

— Спасибо, — Перовская уже поднималась наверх по деревянной лестнице с высокими перилами, а сердце разрывала тоска. "Женишка славного… Андрей, Андрей…" — стучало в висках.

Софья Перовская еще не знала, что сегодня Андрей Желябов, узнав от следователя во время утреннего допроса, что покушение на Александра Второго удалось и арестованный Николай Рысаков предстанет на суде как убийца царя, подал письменное заявление на имя прокурора Петербургской судебной палаты:

"Если новый государь, получив скипетр из рук революции, намерен держаться в отношении цареубийц старой системы, если Рысакова намерены казнить, было бы вопиющей несправедливостью сохранить жизнь мне, многократно покушавшемуся на жизнь Александра II и не принявшему физического участия в умерщвлении его лишь по глупой случайности. Я требую приобщения себя к делу 1 марта и, если нужно, сделаю уличающие меня разоблачения.

Прошу дать ход моему заявлению.

Р. S. Меня беспокоит опасение, что правительство поставит внешнюю законность выше внутренней справедливости, украся корону нового монарха трупом юного героя лишь по недостатку формальных улик против меня, ветерана революции. Я протестую против такого хода всеми силами души моей и требую для себя справедливости. Только трусостью правительства можно было бы объяснить одну виселицу, а не две.

2 марта 1881 года. Дом предварительного заключения. Андрей Желябов".

— А вот и Соня! Наконец-то! — Навстречу ей шел Николай Саблин, как всегда подтянутый, казалось, веселый — он улыбался ей_? — Заждались!

Они все сидели за круглым столом, под керосиновою лампою с розовым абажуром: Вера Фигнер, Григорий Исаев, Николай Кибальчич ("Хорошо, что он здесь…"), Геся Гельфман; Геся слегка наклонила голову, на ее профиль падал свет лампы, контрастно освещая половину лица, и Перовская невольно отметила яркую, библейскую красоту молодой женщины.

— Добралась без приключений?

— Что на Невском? — спросил Исаев, пощипывая бородку.

— На Невском обычная жизнь. — Перовская уже сидела за столом, перед ней стояла фарфоровая чашечка с крепким чаем, но она не притрагивалась к ней. — Магазины и кофейни открыты, полно народу, экипажи… — В голосе ее появилась дрожь. — Вчера я была на Сенатской площади, когда спускали флаг. Среди огромной толпы. Они молчали, они все молчали! Мы не разбудили их!.

— А на престоле — Александр Третий! — сказал Кибальчич.

— Ничего не изменилось? — прошептала Геся.

— Изменилось! — Вера Фигнер не смогла сидеть, она уже ходила по комнате, лицо ее пылало, в глазах появился лихорадочный блеск. Перовская знала этот блеск. — Изменилось! "Народная воля" доказала: партия — сила, мы привели в исполнение свой приговор! Народ безмолвствует? Подождите! Страна в шоке. Еще отзовется! Обязательно отзовется! И мы продолжим свою борьбу!

"Только так, Вера!" — подумала Перовская и сказала:

— Только так! Мы собрались, чтобы изложить свои требования новому самодержцу. Сейчас мы их изложим. — Она повернулась к Кибальчичу: — Коля, ты теперь у нас первый журналист…

— Все, что могу, — Николай Кибальчич перестал что-то чертить пальцем на скатерти стола. — Итак, я думаю, надо начать с главного требования… — Он придвинул к себе чистый лист бумаги, написал сверху остро заточенным карандашом: "Главное требование".

…Софья Перовская, познакомившись с Николаем Кибальчичем, узнала его вначале как журналиста. Ее Желябов привел на квартиру, занимаемую Кибальчичем в двухэтажном старом доме на Подьячевской улице, — это было, кажется, в начале 1880 года, — и она была удивлена: приготовилась увидеть "химика", "инженера", изобретателя, а оказалась в комнате именно журналиста. Книги, газетные вырезки. Пахло клеем, и стол был завален листами бумаги, исписанными мелким, убористым почерком (уже когда они возвращались, Андрей сказал, что лаборатория-мастерская оборудована во второй комнате, куда Николай никого не пускает).

В тот раз, обсудив неотложные дела, они проговорили до позднего вечера о литературе, и Софья Перовская была поражена начитанностью Николая Кибальчича: ему было знакомо творчество всех современных русских писателей, он знал всю отечественную литературу с древнейших времен, свободно говорил о философских школах Востока и Запада, притом западные источники были им прочитаны в подлинниках. Естествознание, техника, медицина — положительно, он знал все! В тот первый разговор Перовская почувствовала себя рядом с Кибальчичем робкой гимназисткой, ученицей и видела: то же испытывает Андрей Желябов.

В ту пору главный "инженер" "Народной воли" активно сотрудничал в журналах "Дело", "Русское богатство", "Слово", "Новое обозрение" — его ежемесячные гонорары были ощутимой статьей доходов в скудной партийной кассе, в которую он отдавал все заработанные литературным трудом деньги, оставляя себе лишь жесткий прожиточный минимум.

Скоро Софья Перовская познакомилась с Кибальчичем-журналистом уже на страницах подпольной литературы партии — в "Рабочей газете", в журнале "Народная воля", в листовках и обращениях, — Николай писал их по заданию организации. Свободный стиль, глубина мыслей, сжатое, сконцентрированное изложение (научное, как говорил Желябов), эрудиция и блестящее умение работать быстро, но не в ущерб содержанию — таким знали Кибальчича в качестве журналиста.

Последняя большая статья Николая в пятом номере журнала "Народная воля" — "Политическая революция и экономический вопрос" — стала событием: ее читали, о ней спорили.

…Статья Николая Кибальчича "Политическая революция и экономический вопрос" действительно примечательна. В ней дана блестящая характеристика экономического состояния России, в которое насильственно ввергло страну самодержавие, справедливо отождествляемое автором с политическим строем.

Приведем лишь три цитаты из этой во всех отношениях замечательной статьи — для русского абсолютизма они звучат пророчески.

"Политический строй, — писал Николай Кибальчич, — не удовлетворяющий теперь ни одного общественного класса, ненавидимый всей интеллигенцией, должен неизбежно пасть в близком будущем; но вместе с тем этот строй, доведший народ до голодовок и вымирания, роет могилу и для того экономического порядка, который он поддерживает. Процесс разложения существующей политической системы фатально совпал с процессом экономического обнищания народа, прогрессивно усиливающимся с каждым годом, и разрушение современного политического строя путем победоносного народного движения неизбежно повлекло бы за собой также разрушение того экономического порядка, который неразрывно связан с существующим государством".

И далее: "Мы именно думаем, что русский государственный строй характеристичен не только как система полнейшего чиновничьего произвола, но также противопоказан обществу по своей отсталости и даже противоположности с экономическими и правовыми учреждениями, привычками и воззрениями народной массы. Наше государство служит примером того громадного отрицательного значения, какое может иметь политическая система, отставшая от экономических требований народа. В Европе политический прогресс идет впереди прогресса общественно-экономического; у нас же непрерывный гнет политической системы задерживает ту экономическую, правовую и политическую реорганизацию, которая неизбежно наступила бы с падением этой системы и с возможностью свободно проявиться революционной инициативе народа. В самом деле, бесчисленный ряд исторических и современных факторов неопровержимо доказывает, что принципы народной жизни совершенно противоположны тем принципам, на которых держится существующее государство".

И еще: "…Кроме того, нужно принять во внимание, что у нас нет таких самостоятельных и прочно организованных сословий, как в Европе. Там государственная власть представляет лишь политическое выражение фактического господства известного сословия; у нас же наоборот, государство по своему усмотрению создавало или разрушало целые сословия, производило какие ему было угодно эксперименты над привилегированным классом, подавляя при этом всякие слабые, большей частью единичные, попытки сопротивления шедшие из этой среды. Стремясь быть абсолютно неограниченным, государство подавляло всякую политическую самостоятельность даже привилегированных сословий и для этого поддерживало разъединение и неорганизованность в их среде; такая политика, конечно, увеличивала централизованную силу государства, но вместе с тем она же и должна погубить окончательно в будущем существующую систему".