Игорь Минутко – Три жизни: Кибальчич (страница 36)

…Приговор был объявлен тридцатого марта в четыре часа дня.

Все шестеро подсудимых приговаривались к смертной казни через повешение.

Тридцать первого марта в пять часов дня истекал суточный срок, данный на обжалование приговора. Ни один из осужденных кассационной жалобы не подал. Рысаков и Тимофей Михайлов подали на имя Александра Третьего прошения о помиловании, которые были оставлены без последствий. Геся Гельфман написала заявление о своей беременности, и после медицинского освидетельствования казнь ее была отсрочена до рождения ребенка. Через несколько месяцев она погибла в тюрьме, лишенная медицинской помощи при родах…

Двадцать девятого марта, то есть до оглашения приговора, который как бы заживо вычеркивал осужденных из общества, Кибальчич получил записку от Герарда (ее передал стражник, приносящий еду): "Н. И.! Ваш проект генералом Комаровым передан в департамент полиции министерства внутренних дел. Я был там, и мне указали, что о проекте доложено министру Лорис-Меликову[5], который распорядился создать технический совет для рассмотрения Вашего изобретения. Это все, что я смог. Прощайте! В. И. Записку уничтожьте!"

Он ждал.

Вечером тридцатого марта после оглашения приговора в камере появились офицер и солдат. На любые вопросы они не отвечали. Через десять часов произошла смена: офицер и солдат.

"Понятно, они в наших камерах, камерах смертников, будут дежурить все время, до казни".

И таяла надежда…

На следующий день, тридцать первого марта, Кибальчич не выдержал — написал прошение:

"Министру внутренних дел графу Лорис-Меликову.

По распоряжению Вашего сиятельства мой "Проект воздухоплавательного аппарата" передан на рассмотрение технического комитета. Не можете ли, Ваше сиятельство, сделать распоряжение о дозволении мне иметь свидание с кем-либо из членов комитета по поводу этого проекта не позже завтрашнего утра или, по крайней мере, получить письменный ответ экспертизы, рассматривавшей мой проект, тоже не позже завтрашнего дня. Прошу еще, Ваше сиятельство, дозволить мне предсмертное свидание со всеми моими товарищами по процессу или, по крайней мере, с Желябовым и Перовской.

Николай Кибальчич". Ответа на это прошение не последовало. Между тем судьба проекта была такова.

Начальник департамента полиции, получив "Проект воздухоплавательного прибора" от начальника петербургского жандармского управления генерала Комарова с сопроводительной запиской последнего, начертал резолюцию: "Приобщить к делу 1 марта. Давать это на рассмотрение ученых теперь едва ли будет своевременно и может вызвать только неуместные толки". Очевидно, с этой резолюцией проект попал в руки графа Лориса-Меликова, который, надо понимать, с резолюцией согласился. Во всяком случае, никакой "технический комитет" не был создан; "Проект" попал скорее всего по распоряжению министра внутренних дел в Главное инженерное управление военного министерства, которое свое заключение, невразумительное и некомпетентное, дало лишь в 1883 году. С этим заключением проект вернулся в департамент полиции и оказался в "Деле цареубийцы — Николая Ивановича Кибальчича". Здесь гениальное изобретение ученого-народовольца мертвым грузом пролежало тридцать семь лет и было обнародовано лишь после Октябрьской революции в журнале "Былое", номера четвертый и пятый за 1918 год, когда тайные архивы царской охранки стали явными.

…Ничего этого, естественно, не знал Николай Кибальчич.

Меряя камеру из угла в угол, встречая настороженные взгляды молчаливой охранки, он еще надеялся.

Был объявлен день казни — третье апреля 1881 года. Можно лишь представить степень нравственных мук Николая Кибальчича в эти последние дни и ночи его жизни.

Наконец он понял: ждать бесполезно. Судьбу своего проекта он не узнает. И Николай Иванович Кибальчич успокоился. Ему необходимы были спокойствие и ясная голова — для завершения одного дела. Эти его мысли должны вырваться из тюремных стен, дойти на волю. Написать брату Степану? Но письмо обязательно будет прочитано тюремными властями. И не выйдет отсюда. Значит, остается последнее…

Он попросил вызвать начальника тюрьмы. Тот явился немедленно.

— Я пожелал бы написать последнее письмо, — сказал Николай Кибальчич, глядя прямо в глаза начальника тюрьмы, в которых ему почудилось сочувствие.

— Кому?

— Государю императору.

— Прошение?

— Д-да… — Кибальчич не смог преодолеть крайнего волнения. — Д-для прошения государю я желал бы получить письменные п-принадлежности…

Ему принесли бумагу, чернила, ручку.

Кибальчич сел к маленькому столу, вделанному в стену, обмакнул перо в чернила…

"Ваше Императорское Величество.

Не как человек партии, прибегающий ради партийных интересов к преувеличениям и неправде, а как человек, искренне желающий блага родине, искренне ищущий мирного выхода из теперешнего евозможного положения, имею честь обратиться к Вашему Величеству с этим письмом; я считал бы себя счастливым, если бы мог надеяться, что мое заявление хоть в самой слабой степени посодействует выходу из того заколдованного круга, в котором очутилась наша страна…"

Николай Кибальчич писал и писал, отрывался, думал, искал нужные слова. На письмо ушла первая половина ночи со второго на третье апреля 1881 года… Если бы у него была возможность обратиться с этими мыслями к "Народной воле", к единомышленникам, общественному мнению России! Но сейчас был единственный человек, к которому из камеры смертников могло дойти его послание, — русский самодержец. И это письмо, адресованное царю, стало политическим завещанием Николая Кибальчича.

Новый император России, тридцатишестилетний Александр Третий, грузный, с вялым полным лицом, тяжело ходил по своему кабинету в Аничковом дворце. Адъютанту было сказано: "Никого не допускать, кроме Константина Петровича".

Царь проснулся рано, завтракал один без всякого аппетита, выпил большую рюмку французского коньяка, но облегчения не почувствовал. Царь нервничал.

Часы в золотом футляре с двумя маятниками пробили одиннадцать. За окнами сияло яркое весеннее утро, солнце отражалось в лужицах на аллеях парка. Под деревьями еще лежал голубоватый снег. Было третье апреля 1881 года.

В дверь дважды громко постучали.

Александр Третий знал этот стук.

— Да! Прошу! — нетерпеливо сказал русский самодержец.

В кабинет вошел обер-прокурор Священного синода Константин Петрович Победоносцев, высокий, худощавый, очень подвижный для своих пятидесяти четырех лет, с бледным лицом фанатика, на котором в глубоких глазницах выделялись глаза — острые, с расширенными зрачками. Их медленный, неотпускающий взгляд, странным образом завораживающий, вызывал у царя невольный трепет. Победоносцев был воспитателем Александра Александровича с ранних юношеских лет и имел на своего воспитанника огромное, подавляющее влияние.

Победоносцев осенил самодержца крестным знамением.

— Ну, Константин Петрович? Как?

— Они казнены, ваше величество! — спокойно ответил обер-прокурор Священного синода.

— Вот! Вот! — Нервное возбуждение охватило Александра Третьего. — А вы сомневались в моей твердости! Я сказал вам: они будут повешены! И они повешены. Отец отмщен!

— Повешено пятеро, ваше величество.

— Знаю, знаю. — Царь тяжело заходил по кабинету. — И как только эта еврейка… Как ее?

— Гельфман, ваше величество.

— Да, Гельфман. Как только родит — ребенка в приют, а ее — на виселицу.

— Ваша твердость, государь, придает мне веры и надежды.

— Сядем, Константин Петрович. — Оба сели на мягкий диван возле горячего бока кафельной печи. — А что народ?

Победоносцев усмехнулся, растянув тонкие губы.

— Народ безмолвствует. И он ждет, ваше величество. — В голосе Победоносцева прорвались страстность и нетерпение. — Ждет вашего твердого, самодержавного слова.

— Какого? — Александр Третий знал, какого слова от него ждет не русский народ — обер-прокурор Священного синода, его учитель. И он в душе склонялся же произнести это слово, но ему нужна была поддержка.

— Россия ждет вашего манифеста, государь! Каким курсом поведете вы своих чад? В гибельную бездну западных демократий, куда влекут всех нас Лорис-Меликов, Валуев и еже с ним, или к сияющим вершинам русского национального духа, по испытанной столбовой дороге вседержавного управления вашей богом данной власти? О государь! Ничего не осталось от выдержки Победоносцева: он вскочил с дивана, быстро заходил по кабинету, глаза его пылали. — Я боюсь, что вы поймете меня превратно, в сих словах вам почудится кощунство… Но, ваше величество! В трагическом событии первого марта свершился не только дьявольский умысел, но был и промысел, ниспосланный свыше государству российскому.

— Это как? — прошептал Александр Третий, не веря своим ушам.

— Вспомните, государь, — и теперь в голосе Победоносцева звучали твердость и непреклонность, — какой повергающий в ужас документ утвердил для опубликования в "Правительственном вестнике" в бозе почивший Александр Николаевич, давший себя увлечь антихристам, врагам веры, престола и отечества? Утвердил утром первого марта?..

И здесь необходимо сделать два небольших экскурса в историю — назад и вперед.

После назначения графа Лорис-Меликова на пост председателя Верховной распорядительной комиссии по охране государственного порядка и общественного спокойствия прошло около года, и казалось, благодаря энергичной деятельности графа и его сторонников в государстве действительно настало умиротворение: новых покушений на царя и других террористических актов со стороны "Народной воли" не было.