Игорь Минутко – Три жизни: Кибальчич (страница 34)

Уселся в кресле первоприсутствующий, заняли свои места сенаторы и сословные представители, журналисты, защитники…

— Введите подсудимых… — Голос у первоприсутствующего Фукса был спокойным, даже будничным.

По залу прокатилась волна, все головы повернулись к двери в левой стене, рядом с пустующей скамьей подсудимых.

Вначале появился офицер в железной каске прусского образца и с саблей наголо, открыл боковую дверцу на скамью подсудимых.

Первомартовцы занимали места один за другим. Все взгляды присутствующих были обращены к ним, на них нацелились монокли, лорнеты, театральные бинокли.

Владимир Николаевич Герард уловил вздох… Как точно определить его? Вздох разочарования — так, пожалуй, будет точно. Нет, не похожи эти люди на кровожадных, тупых убийц, жаждущих крови.

Однако адвокат Герард ясно, отчетливо, контрастно видел лишь лицо своего подзащитного. "Спокоен, сосредоточен, выдержан. Однако что-то новое есть в нем. Что?"

Зал был наполнен шепотом, тихими возгласами, движением.

Но вот поднялся первоприсутствующий Фукс, и мгновенная тяжелая тишина повисла в воздухе.

— Во исполнение высочайшего повеления особое присутствие правительствующего сената приступает к рассмотрению… — Голос звучал размеренно и торжественно.

Тут Владимир Николаевич Герард увидел, что Николай Кибальчич наклонился к Перовской, что-то шепнул ей на ухо, и слабая, мгновенная улыбка мелькнула на лице молодой женщины.

И дальше, пока читался длиннейший обвинительный акт, пока отвечали на вопросы первоприсутствующего Рысаков, Гельфман, Желябов и другие, Кибальчич если и слушал, то только своих, а Фукса невнимательно, во всяком случае, Герард так воспринимал своего подзащитного: Кибальчич переговаривался с товарищами, о чем-то сосредоточенно думал, водя пальцем по широким перилам скамьи, иногда с явным интересом осматривал присутствующих в зале.

…Лишь после перерыва, в пятом часу дня, когда в обвинительном акте речь пошла непосредственно о нем, Николай Кибальчич, откинувшись назад и замерев, стал слушать с напряжением.

— Подсудимый Кибальчич, вы обвиняетесь в том, — голос первоприсутствующего Фукса звучал по-прежнему монотонно, и в нем чувствовалась усталость… — что, принадлежа к партии тайного сообщества, называемой социально-революционной партией, и действуя для достижения ее целей, вы пришли к соглашению с наличными подсудимыми и другими лицами лишить жизни государя императора Александра Николаевича, во исполнение какового умысла: первое. Вы принимали участие в приготовлениях взрыва царского поезда, в котором следовал император девятнадцатого ноября 1879 года близ города Александровска. — Первоприсутствующий отпил большой глоток воды из стакана. — Вто-рос… Принимали участие в приготовлении такого же взрыва царского поезда в том же 1879 году на одесской железной дороге. Третье… Изобрели, изготовили и приспособили четыре метательных снаряда, из которых два были употреблены в дело и одним из них был произведен взрыв, причинивший его величеству тяжкие поранения, за которыми последовала кончина государя императора. — По залу прокатился рокот ужаса и негодования. Сенатор Фукс помедлил, вздохнул. — Признаете ли вы себя виновным?

Николай Кибальчич поднялся, и Герард увидел: и следа не осталось от флегматичности, отрешенности, апатии, которые он видел в своем подзащитном в первой половине дня. Вот то новое, что с самого начала присутствовало в его подзащитном и лишь ждало своего часа.

Зал был буквально скован полной гипнотической тишиной. Все, не отрываясь, смотрели на главного "алхимика" "Народной воли", приготовителя адских снарядов.

— Прежде чем ответить на вопрос, — голос Кибальчича звучал спокойно, — я позволю себе определить главные задачи, поставленные перед собой партией, к которой я себя причисляю…

— Для суда представляют действительный интерес, — быстро перебил Фукс, — только ваши убеждения и задачи.

— В таком случае, — невозмутимо продолжал Кибальчич, — я имею заявить следующее. В 1874 году и в 75-м, когда преобладающим настроением в партии явилось желание идти в народ, слиться с народными массами, отречься от той среды, в которой мы были воспитаны, я тоже сочувствовал и разделял взгляды этого направления. И если бы не арест в семьдесят пятом году, который я считаю несправедливым, если бы нестрогие меры властей по отношению к деятелям, которые пошли в народ, то я был бы до сих пор там, в народе. — "Я правильно понял вас, Николай Иванович, — подумал адвокат Герард, чувствуя спазм, сжимающий горло. — Я не ошибся". — Если бы власти отнеслись к "хождению в народ" лояльно, — а цель у нас была одна: просвещение крестьянства и воспитание в нем социалистических идеалов, — если бы не было преследования партии, то ни крови, ни бунта, конечно, не было бы. Мы все не обвинялись бы сегодня в цареубийстве, а были бы теперь среди городского и крестьянского населения. Ту изобретательность, которую я проявил по отношению к метательным снарядам, я, конечно, употребил бы на изучение кустарного производства, на улучшение способа обработки земли, на улучшение сельскохозяйственных орудий…

— Простите! — В голосе первоприсутствующего было плохо скрытое раздражение. — Все это прямого отношения к делу не имеет. Для суда необходимо знать, приготовляя динамит и снаряды, вы знали, для какой цели они предназначены?

— Да, конечно, это не могло не быть мне известно.

Герард вытер носовым платком вспотевший лоб. "Что вы делаете, Николай Иванович! Вы мне не оставляете никакой возможности, никакой крохотной зацепки!.."

— Я знал, — повторил Кибальчич, — и не мог не знать.

Фукс нетерпеливо подался вперед, пенсне слетело с глаз и повисло на золотой цепочке.

— Вы могли бы уточнить эту мысль? — В голосе первоприсутствующего были азарт и нетерпение.

— По-моему, я высказался ясно. — Кибальчич усмехнулся. — Но если суду нужны уточнения, пожалуйста. Когда началось обострение борьбы правительства с партией, мне стало ясно: нам придется прибегнуть к таким средствам, на которые партия раньше не решалась. Имею в виду тактику террора. — По залу прокатился ропот. — И я поставил перед собой цель: запастись теми техническими и химическими сведениями, которые для этого нужны. Я прочитал все, что смог достать на русском, французском, немецком и английском языках, касающееся литературы о взрывчатых веществах. В напряженной тишине зала явственно прозвучал чей-то возглас изумления. — И все время, пока велась эта борьба, я следовал в этом отношении партии, вместе с другими лицами принимая участие в изготовлении динамита, мин и метательных снарядов.

Двадцать восьмого марта с утра зал суда был переполнен: ждали обвинительной речи прокурора.

Заседание началось в десять часов утра.

— Встать! Суд идет!

Все заняли свои места, и в напряженной тишине первоприсутствующий Фукс сказал:

— Обвинительную речь имеет честь произнести исполняющий обязанности прокурора при особом присутствии господин Муравьев!

Муравьев поднялся на кафедру. Его высокий лоб пересекла волевая глубокая морщина, он медленно раскрыл кожаную папку, в которой лежали листы плотной бумаги.

Затянулась томительная пауза.

— Господа сенаторы! Господа сословные представители! — Голос был полон скорби и пафоса. — Призванный быть на суде обвинителем величайшего из злодеяний, когда-либо совершавшихся на русской земле, я чувствую себя совершенно подавленным скорбным величием лежащей на мне задачи… — В зале послышался истерический женский вскрик, и дама под черной вуалью во втором ряду упала в обморок; двое офице-ров быстро вынесли ее в боковую дверь. — Перед свежей, едва закрывшейся могилой нашего возлюбленного монарха, среди всеобщего плача отечества… — Герард увидел, как Кибальчич нагнулся к Желябову, что-то сказал ему, Желябов кивнул, и на его лице промелькнула ироническая улыбка. — …потерявшего так неожиданно и так ужасно своего незабвенного отца и преобразователя, я боюсь не найти в своих слабых силах достаточно яркого и могучего слова, достойного великого народного горя, во имя которого я являюсь теперь перед вами требовать правосудия виновным, требовать возмездия, а поруганной ими, проклинающей их России удовлетворения…

…Обвинительная речь Н. В. Муравьева продолжалась пять часов. Прокурор сделал все, чтобы опорочить первомартовцев, партию "Народная воля", ее идеалы и борьбу за них. Он призвал на помощь все свое красноречие, чтобы втоптать в грязь этих молодых людей, прошедших по жизни короткий, воистину героический, полный трагизма путь. Но не одни верноподданнические чувства руководили прокурором Муравьевым. Верный слуга трона понимал, что от произнесенной речи на этом "процессе века" зависит его собственная карьера. На свое обвинение он делал точную ставку. И Муравьев не ошибся: скоро он стал обер-прокурором Судебной палаты, а затем и министром, преклонные годы вельможи от юстиции украсил титул посланника с окладом в семьсот тысяч рублей в год.

Герард видел, что все пять часов его подзащитный слушал прокурора с напряженным вниманием. Однако особенно внимательным стал Николай Кибальчич в конце обвинительной речи. Он даже несколько подался вперед, стараясь не пропустить ни одного слова.

— Русской почве чужды и лжеучения социальнореволюционной партии, и ея злодеяния, и она сама. Не из условий русской действительности заимствовала она исходные точки и основания своей доктрины. Социализм вырос на Западе и составляет уже давно его историческую беду. У нас ему неоткуда взяться, у нас не было и, слава богу, нет до сих пор ни антагонизма между сословиями, ни преобладания буржуазии, ни традиционной розни и борьбы общества с властью. Многомиллионная масса русского народа не поймет социалистических идей…