Игорь Минутко – Три жизни: Кибальчич (страница 33)

Если же моя идея после тщательного обсуждения учеными специалистами будет признана исполнимой, то я буду счастлив тем, что окажу огромную услугу родине и человечеству. Я спокойно тогда встречу смерть, зная, что моя идея не погибнет вместе со мной, а будет существовать среди человечества, для которого я готов был пожертвовать своей жизнью. Поэтому я умоляю тех ученых, которые будут рассматривать мой проект, отнестись к нему как можно серьезнее и добросовестнее и дать мне на него ответ как можно скорее.

Прежде всего считаю нужным заметить, что, будучи на свободе, я не имел достаточно времени, чтобы разработать свой проект в подробностях и доказать его осуществимость математическими вычислениями. В настоящее же время я, конечно, не имею возможности достать нужные для этого материалы. Следовательно, эта задача — подкрепление моего проекта математическими вычислениями — должна быть сделана теми экспертами, в руки которых попадет мой проект… Насколько мне известно, моя идея не была предложена никем".

…И снова исчезла камера, исчезли подполковник Никольский, реальность смерти. Были Земля, Пространство, Вселенная, Космос и Человек, проникающий в иные миры.

На желтоватые листы бумаги ложились спокойные, уверенные строки, возник на третьей странице чертеж — схематическое изображение "летательного прибора", на пятой чертеж, подтверждающий маневренность прибора в пространстве, способность двигаться и горизонтально и вертикально.

На весь проект понадобилось пять страниц — спокойный, без всяких эмоций стиль изложения, деловой, суховатый. Работа ученого, постоянно следящего за главным: четко, предельно сжато, доказательно изложить суть изобретения, обратить внимание на то, что требует специальных математических вычислений и лабораторных опытов.

Первый вопрос, который ставит Кибальчич: какая энергия приведет в движение и поднимет вверх воздухоплавательный аппарат? Ответ: "Такой силой, по моему мнению, являются медленно горящие взрывчатые вещества". Медленно горящие… Таким веществом может служить спрессованный порох.

Впервые в истории техники высказывается мысль, что для замедления горения пороха его необходимо бронировать.

Далее Кибальчич делает предположение, что в качестве топлива для летательного аппарата могут быть употреблены другие медленно горящие взрывчатые вещества, "в состав которых входят тоже селитра, сера, уголь, как и порох, но только в другой пропорции или с примесью еще других веществ… может быть, какой-нибудь из этих составов окажется еще удобнее прессованного пороха".

Итак, принцип реактивного двигателя и реактивного топлива для него! Такой двигатель — и это предполагал Кибальчич — позволяет создать корабли, которые могут двигаться в безвоздушном космическом пространстве, то есть открывается путь к иным мирам. Да, на этом пути возникает могучий барьер — земное притяжение, которое надо преодолеть. Но если летательный аппарат может двигаться в разряженном воздухе, а потом в безвоздушном пространстве… Первый шаг. Первый гениальный шаг на пути к многоступенчатой ракете. Если бы у двадцатисемилетнего изобретателя впереди была жизнь!..

Далее идет схематическое описание "воздухоплавательного прибора". Вот уж воистину все гениальное — просто!

"В цилиндре А, имеющем в нижнем дне отверстие С, устанавливается по оси ближе к верхнему дну пороховая свеча К (так я буду называть цилиндрики из спрессованного пороха). Цилиндр А посредством стоек N прикреплен к средней части платформы R, на которой должен стоять воздухоплаватель… Представим теперь, что свеча К зажжена. Через очень короткий промежуток времени цилиндр А наполняется горючими газами, часть которых давит на верхнее дно цилиндра, и если это давление превосходит вес цилиндра, платформы и воздухоплавателя, то прибор должен подняться вверх". И это — принципиальная схема современного космического корабля на первых стадиях полета после старта, когда преодолевается земное притяжение.

Затем Кибальчич разрабатывает принцип действия двигателя "летательного прибора", способы подачи топлива в цилиндр, обосновывает возможность замедлять или ускорять движения "прибора" во время полета или неподвижно зависать на месте, анализирует возможности "прибора" двигаться вертикально, наконец, — плавно совершать посадку.

Одно гениальное прозрение следует за другим, свободно, с могучим напором, лишь в изложении спокойно и даже хладнокровно. Но какое титаническое напряжение уникального интеллекта в этих пяти страницах!

Да, все — или почти все — высказанное на этих пяти страницах требует экспериментального доказательства и подтверждения опытным путем. Это прекрасно понимает Николай Кибальчич. "Проект" заканчивается прозаическим абзацем: "Верна или неверна моя идея — может окончательно решить лишь опыт. Из опыта же можно лишь определить необходимые соотношения между размерами цилиндра, толщиной пороховых свечей и весом поднимаемого аппарата. Первоначальные опыты могут быть удобно произведены с небольшими цилиндриками даже в комнате" (такие опыты втайне от соратников он уже проводил в динамитной мастерской).

Под "Проектом" поставлена дата: 1881 года 23 марта.

Итак, более ста лет назад в мире была высказана и гениально обоснована идея космического корабля с реактивным двигателем, который перекинет для человечества мост во Вселенную. Сегодня, в конце двадцатого столетия, мы можем сказать: "Ваша великая идея, Николай Иванович, была верна".

1881 года 23 марта…

Двадцать два года до публикации Константином Эдуардовичем Циолковским в журнале "Научное обозрение" работы "Исследование мировых пространств реактивными приборами", где научно разработана теория космических многоступенчатых ракет с реактивным двигателем.

Восемьдесят лет до первого полета человека в космос…

…На следующий день, двадцать четвертого марта 1881 года, Николай Кибальчич вручил свой проект Владимиру Николаевичу Герарду.

Двадцать пятого марта уже в доме предварительного заключения защитник Герард сказал ему:

— Ваш проект, Николай Иванович, через шефа жандармов передан… будет передан на рассмотрение технической комиссии, которая и даст свое заключение.

"Что же, остается ждать, — подумал, успокоившись Николаи Кибальчич. И еще подумал как о чем-то второстепенном: — Завтра суд".

Двадцать шестого марта 1881 года в десять часов тридцать минут утра в камере Николая Кибальчича 'появился стражник с узлом:

— Ваша одежда. Переодевайтесь. Сейчас за вами придут.

"Я увижу своих!" — Сердце учащенно забилось, отдаваясь каждым ударом в висках. Он едва успел переодеться, как в камере возник жандармский офицер с саблей наголо.

— Следовать впереди меня. Оборачиваться назад запрещено. Разговаривать запрещено.

В коридоре уже стояли: Рысаков, за ним офицер с обнаженной саблей; Тимофей Михайлов, за ним офицер с обнаженной саблей; Геся Гельфман, за ней офицер с обнаженной саблей…

Николай Кибальчич видел только их спины. Тускло поблескивали клинки сабель в руках офицеров.

Сзади послышались легкие шаги, и Кибальчич быстро обернулся. Его взгляд встретился со взглядом Софьи Перовской, и они улыбнулись друг другу.

— Не оглядываться!

"Как она бледна! Как она бледна… Ни кровинки в лице".

Тяжелые, неторопливые, странно-уверенные шаги сзади.

"Андрей!" — Но Кибальчич не оглянулся, однако услышал горячий, быстрый шепот Желябова:

— Я с тобой, Соня!

— Господа! Последний раз предупреждаю! Никаких разговоров!

Из тюрьмы по подземному ходу их вели в зал суда…

И зал, мрачноватый, с высокими потолками, с длинними во всю стены окнами, с помпезными колоннами, был уже переполнен. Процесс первомартовцев считался открытым, однако в зале находилась избранная публика, попавшая сюда по специальным билетам: министры, высокопоставленные чиновники, военные высоких рангов, светские дамы, не упустившие случая продемонстрировать туалеты последней парижской моды и драгоценности. Ложа печати была занята журналистами, представителями официальных газет и журналов и иностранных агентств, тщательно отобранных и утвержденных "наверху".

Владимир Николаевич Герард сидел в ложе защиты среди своих коллег и неотрывно смотрел на дверь, из которой их должны ввести в зал.

Все напряжение его ума и воли было сосредоточено на подзащитном, на Николае Кибальчиче. Герард знал это свое, может быть, особое свойство: во время суда все отодвигалось на второй план, было лишь фоном — зал и люди в зале, посторонние мысли, другие обвиняемые, если разбиралось коллективное дело. Мозг цепко выхватывал и мгновенно подвергал анализу лишь то, что касалось его подзащитного.

Владимир Николаевич вынул из кармана жилета часы-луковицу, щелкнул крышкой. Без одной минуты одиннадцать.

— Встать! Суд идет!

В зале задвигались, умолк тихий гул голосов. Все встали.

Из боковой двери справа появились сенаторы во главе с первоприсутствующим, сенатором Е. Я. Фуксом, величественным сухим стариком, которому пенсне на золотой цепочке и длинные седые баки придавали что-то патриархально-мирное. Фуксу, близкому приближенному Александра Третьего, было поручено вести процесс.

Заняли свою ложу сословные представители.

Появился наконец прокурор, Николай Владимирович Муравьев, стройный, подтянутый мужчина — ему шел тридцать второй год, — напряженный, сосредоточенный; высокий крутой лоб, нос с горбинкой, черная борода и густые брови, под которыми блестели зоркие, умные, хищные глаза, — все это невольно привлекало к нему внимание зала. Муравьев сел к маленькому столу возле своей кафедры.